ельства, поэтому камба должны расположиться таким образом, чтобы в 
случае необходимости они могли быстро передать друг другу по цепочке новый 
приказ.

Все, кроме опять же лейтенанта Берано, согласились с этим планом. Пока шло его 
обсуждение, он молчал, но как только оно закончилось, он придвинулся к 
Отцу-Ягуару и сказал ему тихо, но твердо:

— Сеньор, ваш план, безусловно, очень хорош на словах: в том случае, если он 
осуществится, будет хорош и на деле. Я от души вам этого желаю, поверьте, но у 
меня есть большие сомнения в том, что мои пожелания сбудутся.

— Поживем — увидим, — подчеркнуто хладнокровно ответил ему Отец-Ягуар.

Это хладнокровие снова, как и в прошлый раз, в долине, словно подстегнуло 
амбиции молодого офицера до градуса кипения.

— Но солдат познается в атаке, а не в засаде! — воскликнул он. — Нападающий 
всегда имеет огромное преимущество перед тем, кто обороняется, хотя, я понимаю, 
этот закон войны лично вам, может быть, и неизвестен.

— Я знаю это не хуже вас, сеньор!

— Ну и почему же тогда вы не решаетесь напасть первым?

— Я сделаю это, но сначала заманю противника в западню.

— Это неправда. Потому что у вас вовсе нет необходимости заманивать противника 
так глубоко в долину. Достаточно выйти ему навстречу и тут же атаковать. Но вы 
почему-то не решаетесь на это. Боитесь или не хотите рисковать, да? Но, в таком 
случае, с вашей стороны наиболее честным поступком в данной ситуации была бы 
передача прав командира мне, потому что я знаю, как можно победить, несмотря на 
риск.

— И несмотря на пролитую кровь! Вернее сказать, на огромное количество пролитой 
крови! Если бы мне было безразлично, сколько моих людей погибнет в этом бою, 
что ж, тогда я бы, конечно, повел* их в такую атаку.

— Даже если бы противник превосходил вас численностью?

— Даже и в этом случае. Но хватит пустых слов и безумных идей! Бессмысленной 
гибели моих людей я никогда не допущу! И и вообще, знайте: любой вид убийства, 
в том числе и на войне, мне глубоко претит.

— Ах, так вы, оказывается, бережете жизни бедных абипонов?

— Да, и наши, и их жизни.

— Но это… Это же просто чушь! Или огромное заблуждение. Но в любом случае я 
протестую! Потому что эти бессовестные, должны быть, вы слышите, должны быть 
уничтожены все, до последнего.

— Но почему, сеньор?

— Вы еще спрашиваете! Постойте, постойте… А вы, случайно, не заодно ли с ними? 
А что вы вообще делаете в нашей стране?

— Нет, это что вы в ней делаете? Почему вы вообразили себя безраздельными 
хозяевами ее просторов? Разве ваши предки, а не предки тех индейцев, которых вы 
преследуете, определяли испокон веков, как жить людям на этой земле? И вы 
никогда не убедите меня в обратном! Потому что вы не понимаете одного: делая 
ставку на уничтожение абипонов, вы приводите в движение целую цепь будущих 
кровавых столкновений между людьми из-за ненависти к себе подобным. Вы считаете 
себя патриотом Аргентины, но именно вы, впрочем, я несправедлив, конечно, не вы 
один, а все вам подобные ввергаете эту страну в бессмысленную кровавую бойню, 
которая м