существовал, свидетельствовал о глубоком уме его создателей и, не будь он 
раскрыт заранее, мог бы сыграть решающую роль в будущем. Война же, 
разразившаяся на самом деле, была всего лишь войной стычек, простой вереницей 
заурядных выступлений и разрозненных вылазок. И все же она обнаруживает военный 
гений и дерзкую доблесть Филипа, и всюду, где сквозь предвзятость и ярость 
описаний, оставленных о ней, обнаруживается фактическая сторона дела, мы 
сталкиваемся с энергией ума, широтой мышления, презрением к страданию и тяготам 
и непреклонной решимостью, вызывающей нашу симпатию и восхищение.
Изгнанный из своих родовых владений в Маунт-Хоупе, Филип устремился в глушь 
обширных лесов, что окружали поселения, и практически непроходимых ни для кого, 
кроме дикого зверя да индейца.

Здесь он собрал свои силы, подобно тому как буря накапливает запас коварства в 
утробе грозовой тучи, чтобы внезапно, производя хаос и смятение в деревнях, 
разразиться в том месте и в то время, когда ее менее всего ожидают. Время от 
времени предзнаменования грядущих возмущений порождали в сознании колонистов 
ужас и опасение. То раздастся звук ружейного выстрела в глубине диких чащ, где, 
как известно, неоткуда взяться белому человеку; то бродящий по лесу скот вдруг 
вернется домой израненным; то один-другой индеец мелькнут на краю леса, чтобы 
тут же исчезнуть, подобно тому как молния, бывает, молча играет по краю тучи, 
накапливающей в себе бурю… Преследуемый, а порой даже окруженный поселенцами, 
Филип, однако, всегда волшебным образом ускользал, сводя на нет все их усилия, 
и, бросаясь в чащу, исчезал, чтобы вновь появиться в каком-либо дальнем краю, 
опустошая всю округу. В числе его излюбленных прибежищ были обширные трясины и 
топи, часто встречающиеся в некоторых местах Новой Англии, полные черной грязи, 
усеянные кустарником, валежником, зловонными сорняками, накренившимися и 
гнилыми стволами мертвых деревьев, затененные мрачным болиголовом. Зыбкость и 
непролазность этих косматых чащ делали их непроходимыми для белого человека, 
тогда как индеец мог ступать по этим лабиринтам с проворством оленя. В одно из 
таких мест, огромную топь перешейка Покассет, Филип с горсткой своих соратников 
и был загнан. Англичане не осмелились преследовать его, ибо это означало 
вступить в темные и устрашающие бездны, где они могли сгинуть в топях и 
болотистых ямах либо пасть от руки внезапно возникающего противника. Поэтому 
они перекрыли выход с перешейка и принялись возводить укрепление, намереваясь 
выжить врага голодом; но Филип и его воины под покровом ночи переправились на 
плоту через морской залив, оставив позади себя только женщин и детей; они 
ускользнули на запад, разжигая пламя войны среди племен Массачусетса и в краях 
нимпуков
236
, угрожая колонии Коннектикута. Тут-то Филип и сделался предметом всеобщего 
внимания. Таинственность, которой он был окружен, усугубляла реальную угрозу. 
Он был злом, скрытым во мраке, чьего появления никто не мог предугадать и 
против которого никто не мог оборониться. Всю страну наводнили слухи и тревоги. 
Филип, казалось, был вездесущ; ибо где бы, по всему обширному пограничью, ни 
происходил набег из чащи, его приписывали Филипу. С ним связывали немало 
сверхъестественного. Говорили, будто он занимался черной магией, будто его 
посещает старая индейская ведьма-предсказательница, с которой он советуется и 
которая помогает ему своими чарами и заклинаниями. В самом деле, такое нередко 
встречалось у индейских вождей либо из-за их собственной доверчивости, либо 
из-за доверчивости их соратников; и влияние пророка и предсказателя на 
индейское сознание полностью подтвердилось в ходе недавних войн с дикарями
237
.

Ко времени, когда Филип осуществил свой побег с Покассета, его положение стало 
отчаянным. Силы его в постоянных схватках поредели, и истощились почти все 
ресурсы. В ту пору превратностей судьбы он обрел верного друга в лице Конанчета,
 верховного вождя всех наррагансетов. Тот был сыном и наследником Миантонимо, 
великого сахема, который, как уже говорилось, достойно отведя от себя обвинения 
в заговоре, был тайно казнен по наущению поселенцев. «Он унаследовал, — говорит 
древний хронист, — всю отцовскую гордость и надменность, так же как и его злобу 
к англичанам»; однако он конечно же унаследовал и нанесенные отцу оскорбления и 
обиды и стал законным мстителем за его убийство. И хотя Конанчет воздерживался 
от активной роли в этой безнадежной войне, он принял Филипа с его расстроенными 
силами в распростертые объятия, оказав ему самый радушный прием и поддержку. 
Тотчас же это навлекло на него враждебность англичан, и было решено нанести 
удар, способный привести к гибели обоих сахемов. В связи с этим значительные 
силы были собраны в Массачусетсе, Плимуте и Коннектикуте и посланы в край 
наррагансетов в середине зимы, когда болота, замерзшие и голые, можно довольно 
легко преодолеть и когда те не смогут послужить для индейцев укрытием, а для 
врага — неодолимой преградой.
Отвечая на нападение, Конанчет отвел большую часть своих сил вместе со 
стариками, немощными, женщинами и детьми в хорошо защищенную крепость; туда он 
вместе с Филипом созвал свои отборные силы. Эта крепость, представлявшаяся 
индейцам неприступной, была расположена на возвышенном холме либо на чем-то 
вроде острова, размером в шесть-семь акров, посреди болот; она была воздвигнута 
с искусством и разумением, превышающим обычные в индейских укреплениях, и 
свидетельствовала о военном гении этих двух вождей.

Следуя за индейцем-отступником, англичане пробились сквозь декабрьские снега к