этой твердыне и обрушились на гарнизон внезапно. Схватка была жестокой и бурной.
 Первый натиск нападающих был отброшен, и несколько храбрейших офицеров при 
штурме крепости пали с оружием в руках. Нападение возобновилось с большим 
успехом. Были возведены ложементы
238
, и индейцев стали оттеснять с одного рубежа на другой. Сражаясь с яростью 
отчаяния, они отстаивали свою территорию дюйм за дюймом. Большая часть их 
ветеранов была разнесена в куски, и после длительной и кровавой битвы
239
Филип и Конанчет с горсткой уцелевших воинов, отступив от форта, нашли убежище 
в зарослях окружающих лесов.


Победители подожгли вигвамы и форт; вскоре все заполыхало в огне; многие 
старики, женщины и дети погибли в пламени. Это последнее злодеяние сломило даже 
стоицизм дикарей. Соседние леса отозвались воплями ярости и отчаяния воинов, 
спасшихся бегством, наблюдавших уничтожение своих жилищ и слышавших 
предсмертные крики своих жен и младенцев. «Сожжение вигвамов, — сообщает 
писатель-современник, — вопли и крики женщин и детей и вопли воинов 
представляли самую ужасную и впечатляющую сцену, тронувшую некоторых солдат». 
Тот же автор осторожно добавляет: «Они впали в глубокое сомнение — тогда, как и 
впоследствии, — настойчиво вопрошая, согласуется ли сожжение врагов заживо с 
человеколюбием и великодушием евангельского духа?»
240

Судьба храброго и великодушного Конанчета заслуживает особого упоминания: 
последняя страница его жизни являет один из благороднейших предметов индейского 
величия.
Лишившись военных сил и запасов в этом единственном поражении, но верный своему 
союзнику, как и злосчастному делу, с которым себя связал, он отверг все 
предложения о мире взамен на выдачу Филипа и его сторонников и объявил, что 
«лучше станет сражаться до последнего человека, нежели сделается прислужником 
англичан». Когда дом его был разрушен, край опустошен и подвергнут разорению 
вторгшимися завоевателями, он вынужден был уйти к берегам Коннектикута; там он 
назначил место встречи для всех индейских племен Востока и разорил несколько 
английских поселений.
Ранней весной он отправился в опасную экспедицию всего лишь с тридцатью 
отборными воинами, чтобы проникнуть в Сиконк, поблизости от Маунт-Хоупа, с 
целью раздобыть кукурузных семян для посева, на поддержание своего войска. Этот 
маленький дерзкий отряд незамеченным миновал земли пикодов и находился в центре 
земель наррагансетов, отдыхая в вигвамах близ реки Потакет, как вдруг был подан 
сигнал о приближении врага. Имея под рукой всего семерых мужчин, Конанчет 
направил двоих на вершину соседнего холма, чтобы разведать, куда продвигается 
неприятель.
Охваченные паникой при появлении отряда англичан и индейцев, приближавшихся в 
быстром темпе, они промчались мимо своего вождя, не уведомив его об опасности. 
Тогда он отправил еще одного лазутчика, и с тем же результатом. Он отправил еще 
двоих, один из которых, поспешая назад в смятении и ужасе, сообщил ему, будто 
вся английская армия гонится за ним по пятам. Вождь попытался спастись, огибая 
холм, но был обнаружен, и в погоню за ним бросились наиболее проворные 
враждебные индейцы и быстрейшие из англичан. Заметив, что ближайший 
преследователь нагоняет, он сбросил сначала свое одеяло, затем подбитый 
серебром камзол и пояс из вампума, по которому враги узнали Конанчета и удвоили 
свое рвение.
В конце концов, войдя в реку, он поскользнулся на камне и упал, погрузившись в 
воду так глубоко, что замочил полку своего ружья. Это происшествие повергло его 
в такое отчаяние, что, как он позже признался, «сердце и нутро будто 
перевернулись, и, обессилев, он уподобился гнилой ветке».
Он оказался до того потрясен, что, будучи схвачен у реки индейцем пикодом, не 
оказал никакого сопротивления, хотя это был человек сильный телом и духом. Но, 
превратившись в пленника, он вернул себе гордость духа; с этого момента мы 
обнаруживаем, в пересказах, оставленных его врагами, исключительно 
свидетельства возвышенного и благородного героизма. Будучи спрошен о чем-то 
ближайшим из англичан, не достигшим и двадцати двух лет, гордый воин, глядя с 
величественным презрением в лицо юноши, ответил: «Ты всего лишь ребенок, и тебе 
не понять военных дел; пусть придет твой брат либо вождь — ему я отвечу».
Хотя ему неоднократно делались предложения сохранить жизнь в обмен на сдачу 
вместе со всем племенем в руки англичан, он отвергал их с презрением и не 
передал ни одного предложения такого рода обширному кругу своих подданных, 
пояснив, что знает: никто не согласится на это. На упреки в том, что он 
подорвал доверие белых людей, что хвастал, будто не предаст никого из вампаноа, 
ни даже ногтя вампаноа, что угрожал, будто станет жечь англичан живьем в 
собственных домах, он не удосужился оправдываться, ответствуя с едкостью, что 
столь же резко за войну выступают и другие и что «он не желает больше ничего 
подобного слышать».
Столь благородный и стойкий дух, столь глубокая преданность своему делу и 
дружбе способны были бы тронуть чувства великодушного и храброго человека; но 
Конанчет был индейцем — существом, в войне с которым благородства не 
требовалось, человечность перестала быть законом, религия не знала сострадания, 
и потому он был осужден на смерть. Последние слова его, дошедшие до нас,