Так следует поступать всем индеям». Вот что он шептал мне в течение двадцати 
зим. А я его слушался. И поступал по его приказанию. Мне было приятно брать 
скальпы бледнолицых. И приятно было думать, что скоро и брать будет нечего. 
Меня называли Питер Скальп.
Но настало время, Бурдон, и до меня дошел голос Доброго Духа. Он шептал так 
тихо, что поначалу мои уши его не слышали. А сейчас услыхали. Громче всего он 
говорил языком знахаря-проповедника вашего народа. Он знал, что вот-вот умрет. 
А когда смерть так близка от нас, голос наш звучит громко и ясно. И глаза 
становятся сильными и видят все. Все, что ждет нас впереди, и все, что осталось 
позади. Мы радуемся нашему будущему и огорчаемся по поводу прошлого. Ваш 
знахарь-проповедник говорил хорошо. Его слова звучат в моих ушах, как если бы 
принадлежали самому Великому Духу. Говорят, он был его Сыном. Я верю этому. 
Цветик почитала мне из хорошей книги вашего народа, и я в этом убедился. Я 
чувствую себя как ребенок, который сидит в своем вигваме и плачет.
Бурдон, ты бледнолицый, а я — индей. Ты сильный, я слабый. А все потому, что 
Сын Великого Духа с твоим народом говорил, а с моим — нет. Теперь-то я понимаю, 
почему бледнолицым удалось проникнуть повсюду и захватить земли, на которых мы 
охотились. Они знают больше всех, и им было велено прийти сюда и поделиться 
своим знанием с бедными невежественными индеями. Я надеюсь, что мой народ 
прислушается к бледнолицым. То, что изрек Сын Великого Духа, есть истина. 
Ошибиться Он не может.

Бурдон, когда-то для меня не было ничего слаще, чем брать скальпы врагов. Если 
индей обижал меня, я снимал с него скальп. Так я жил. Я не мог жить иначе. Так 
приказывал мне Злой Дух. А теперь Сын Маниту приказывает мне иное. Я жил под 
грозовой тучей. Но дыхание умирающего знахаря-проповедника вашего народа 
разогнало ее. Я вижу все яснее. Я слышу его слова, обращенные к Маниту, с 
просьбой сделать мне добро, хотя я хотел взять его скальп. Сердце мое 
откликнулось на эти слова. Уши мои раскрылись шире, и до слуха моего донесся 
шепот Великого Духа. Ухо, в которое на протяжении двадцати зим шептал Злой Дух, 
закрылось и не внемлет ему. Я его больше не слышу. И я не желаю его слышать. А 
шепот Сына Маниту мне приятен. Он звучит как самая лучшая песня крапивника
note 154
. И я надеюсь, что он всегда будет так шептать. Ухо мое больше никогда не 
закроется для его слов.

Бурдон, мне приятно смотреть вперед. А оглядываться назад мне неприятно. Я вижу,
 что часто поступал не так, как следовало бы. Меня это печалит — я хотел бы все 
изменить. Потом я услышал, что Сын Маниту просил своего отца, живущего над 
облаками, сделать добро евреям, тем самым евреям, которые его убили. Я не думаю,
 что индеи — евреи. Так думал знахарь-проповедник бледнолицых, но он был 
человек, а человек может ошибаться. Иное дело Сын Маниту. Он всегда думает так, 
как думает Его Отец, а значит, думает правильно.
Бурдон, я теперь уже не тот Питер; я совсем другой индей. И мысли мои другие. 
Одна мысль о скальпе наводит на меня ужас. Я больше никогда не возьму скальп, 
никогда не взгляну на скальп, скальп — это плохо. Я теперь люблю янки. Я хочу 
делать им добро и не причинять им зла. А больше всего я люблю Великого Духа, 
который повелел Своему Сыну умереть за всех людей. Знахарь-проповедник 
бледнолицых сказал, что Божий Сын умер не только за бледнолицых, но и за индеев.
 Мы этого не знали, иначе рассказали бы о нем в наших преданиях. Мы любим 
говорить о хороших делах. Но ведь мы всего-навсего невежественные индеи! Сын 
Манит)' сжалится над нами и станет чаще подсказывать, как нам поступать. Со 
временем мы и сами будем это знать. Сейчас я чувствую себя не-сведущим дитятей; 
но, дескать, наступит день, и я стану мужчиной.
Закончив свою «исповедь», столь лестную для христианской Церкви, Питер дружески 
пожал Бурдону руку и удалился. Он не пошел по болоту, хотя при известной 
осторожности через него можно было пройти, а спустился в реку и начал 
пробираться вдоль берега, памятуя, что на воде не остается следов. Кроме того, 
он направился не в сторону объятой огнем хижины, над которой стоял высокий 
столб дыма, а прочь от нее, вверх по течению. Достигнув глубокого места, он 
скинул с себя скудную одежду, прикрывавшую его наготу, связал ее в сверток и, 
одной рукой удерживая его над головой, а другой гребя, преодолел глубокий 
участок Каламазу вплавь. Выйдя снова на берег, он опять же пошел в 
противоположную от Медового замка сторону и лишь на самом далеком от него краю 
болота оделся. Тут наконец он решился выйти на прогалины. Шел он безоружный: 
ружье, лук со стрелами, томагавк, даже нож — одним словом, все свое вооружение 
он оставил в каноэ, опасаясь, как бы оно не искусило его проявить к своим 
врагам не доброту, а злобу. Ни Медвежий Окорок, ни Дубовый Сук не вызывали 
сейчас у Питера теплых чувств. Он старался не испытывать к ним ненависти, но 
это было так трудно! Чувствуя это, Питер предпочел встретиться с ними без 
оружия в руках. Эта великая перемена начала происходить в Питере в процессе 
близкого общения с Марджери, но окончательно завершилась в последних актах 
разыгравшейся на прогалинах трагедии, особенно под влиянием предсмертной 
молитвы миссионера.
Итак, Питер вышел на прогалины и без особого труда сумел так смешаться с толпой 
своих бывших товарищей, что никто не заметил, откуда он появился. Стараясь не 
привлекать к себе ничьего внимания, он добрался до кухни как раз в тот момент, 
когда банда дикарей ворвалась внутрь изгороди и распахнула настежь дверь 
пылающей хижины, уже лишившейся крыши. Питер замер на месте: проявить свое 
полное безучастие к происходящему вокруг ему не хотелось, а действовать вопреки