природе, но, можно сказать, даже помог ей.
Все три каноэ, тесно прижимаясь к берегу, уже шли по заливу, у которого стоял 
Медовый замок, когда в дубовой рощице появились передовые части индейцев и 
приступили, выражаясь языком военных сводок, к рекогносцировке местности. Если 
бы дикари не сосредоточили все свои усилия на доме бортника, чей-нибудь 
случайный взгляд мог бы ненароком обнаружить ту или иную из лодок, когда они, 
минуя излучины русла, на мгновение появлялись поочередно на виду. Этого, к 
счастью, не произошло, и беглецы, обогнув мыс, оказались вне досягаемости для 
глаз того, кто не стоял на самом берегу Каламазу точно по пути их следования 
вдоль мыса. Но подходы к нему были чрезвычайно затруднены из-за сырой почвы и 
начинавшегося здесь болота. Его пересекал рукав реки, обрамленный с обеих 
сторон хоть и небольшой, но непроходимой чащей. Короткий рукав образовал здесь 
как бы залив, представлявший собой великолепное естественное укрытие.
Войдя в него и оказавшись под защитой густой стены леса, Питер успокаивающим 
жестом поднял руку вверх и вздохнул с огромным облегчением — здесь они в 
течение какого-то времени будут в безопасности, если только кому-нибудь из 
индейцев не взбредет в голову прогуляться по болоту, что вообще-то маловероятно.
 Дождавшись удобного момента, он вошел в рукав, за ним последовали остальные 
каноэ.
— Это хорошее место, — заметил великий вождь, когда все лодки были накрепко 
привязаны. — И все же лучше быть осторожными. Не надо оставлять следы на земле. 
У индея острый глаз, он все замечает. А я сейчас пойду, поговорю с вождями. 
Скоро вернусь. Вы оставаться здесь. До свидания.
— Стойте, Питер, одну минуту. Если встретите пастора Аминь или капрала, им 
можете сообщить, где нас найти. Они, верно, будут рады это узнать.
Питер помрачнел. Даже опечалился. Целую минуту он молчал. А когда собрался 
ответить, голос его звучал тихо, подавленно — так обычно говорит человек, у 
которого на сердце камень.
— Они больше никогда ничего не узнать, — сказал вождь. — Оба бледнолицых мертвы.

— Мертвы! — с ужасом повторили те, кто услышал его слова.
— Да, мертвы. Их убил индей. И вас хотеть убивать, вот почему я убежал. Видел, 
как знахарь-проповедник умирать. И что же ты думаешь, Цветик? Что же ты думаешь,
 Бурдон? Человек этот просил Великого Духа делать индеям добро.
— Могу себе представить, Питер, ибо он был хороший человек, а вести себя так 
учат наши христианские законы, хотя мало кто им подчиняется. Но пастор Аминь, 
верю, был исключением.
— Да, Питер, таковы наши христианские законы, — серьезно вставила Марджери. — 
Когда Христос, Сын Божий, явился на землю, чтобы понести кару за грешное 
человечество, Он повелел своим последователям делать добро тем, кто делает им 
зло, и молиться за тех, кто замышляет нанести им вред. Эти слова записаны в 
нашей Библии.
— Она есть у вас, — сказал Питер заинтересованно. — Я часто видел, ты ее 
читаешь. И здесь тоже есть?
— Разумеется, есть, что-что, а Библию я никогда не забуду. У Долли своя Библия, 
у меня — своя. Мы читаем ее каждый день, вскоре, надеемся, брат и Бурдон тоже 
начнут ее читать.
— Ну, я уж не такой книжник, Марджери, — возразил ее муж, смущенно почесывая 
свою пышную вьющуюся шевелюру, — но ради твоего удовольствия готов и не на 
такие подвиги. Так было с пчелами спервоначала; мне казалось, я ни за что не 
смогу проследить, в каком направлении летит пчела, где ее улей. А потом обвык, 
тысячу, верно, раз провожал медоносиц до их дома.
— Читать Библию, мой дорогой, совсем нетрудно, надо только начать! — горячо 
воскликнула молодая жена. — Когда мы попадем в безопасное место, если на то 
будет Божья воля, ты, надеюсь, вместе со мной будешь каждый день заглядывать в 
великую книгу. Вот она, Питер, в этой маленькой сумочке, с которой я не 
расстаюсь, чтобы Библия не потерялась и была всегда под рукой.
— Ты, Цветик, читать мне оттуда слово; хочу слышать его, прямо из книги.
Марджери удовлетворила его просьбу. Она хорошо знала Новый Завет и спокойным, 
необычайно серьезным голосом зачитала несколько наиболее известных божественных 
мест оттуда. Наверное, нависшая над беглецами опасность и только что услышанное 
сообщение о гибели их товарищей придали особую торжественность евангельским 
канонам в устах Марджери, ибо на Питера они произвели едва ли не такое же 
сильное впечатление, как практическое их применение у него на глазах обреченным 
на смерть миссионером. Суровый дикарь прослезился и с содроганием вспомнил о 
вынашиваемых им на протяжении многих лет планах уничтожения всей белой расы. 
Взяв руку Марджери в свою, он вежливо поблагодарил ее и собрался было уходить, 
но задержался, чтобы вкратце рассказать о кончине миссионера и участи капрала. 
Быстрокрылый Голубь дополнил его рассказ, сообщив, как избавил несчастного от 
страданий и с каким энтузиазмом индейцы бросились на поиски новых скальпов 
бледнолицых.
— Надеюсь, Питер, сейчас мы можем положиться на вас как на друга, — промолвил 
бортник вместо прощания, проводив вождя до берега реки. — Сдается мне, что 
прежде вы были нам врагом.
— Бурдон, слушай меня внимательно, — с достоинством ответил Питер, переходя на 
свой родной язык. — Есть Духи Добрые, и есть Духи Злые. Так гласят наши 
предания. Да и собственный разум так подсказывает. Двадцать зим подряд в ухо 
мне нашептывал Злой Дух. Что он мне велел, то я и делал. Я верил каждому его 
слову. А слова эти были такие: «Убей твоих врагов — оскальпируй всех 
бледнолицых — не щади ни скво, ни детишек. Пусть сердца их перестанут биться.