ищи! – сказал он. – Прошу вас остаться на местах. Предлагаю устроить 
диспут по спектаклю.

Сначала мы не обратили на человека в блузе внимания, услыхав же голос и 
взглянув, узнали Японца. После диспута пробрались за кулисы, отыскали его. Он 
вырос за три года не больше чем на полдюйма, но возмужал и приобрел какую-то 
артистическую осанку.

– Япончик! – окликнули мы его. – Ты что здесь 
делаешь?
Встретив нас радостно, он долго не отвечал на вопрос, шмыгал носом, хлопал нас 
по плечам, потом 
сказал:
– Выступаю в роли помощника режиссера. Кончаю Институт сценических искусств. А 
это – практика.

Кроме того, Японец служит завклубом в одном из отделений ленинградской милиции, 
ведет работу по культпросвету.

От Японца мы узнали и о судьбах Пыльникова и Финкельштейна. Саша Пыльников, 
некогда ненавидевший халдеев и все к халдеям относящееся, сейчас сам почти 
халдей. Кончает Педагогический институт и уже практикуется в преподавательской 
работе.

Поэт Финкельштейн – Кобчик – учится в Техникуме речи, тоже на последнем курсе.

Купца мы встретили на улице. Он налетел на нас, огромный, возмужалый до 
неузнаваемости, одетый в длинную серую шинель, в новенький синий шлем и в 
сапоги со шпорами. На левом рукаве его красовались какие-то геометрические 
фигуры – не то квадраты, не то ромбы. Он – уже краском, красный офицер.

На улице же встретили мы и Воробья. Он бежал маленьким воробышком по мостовой, 
обегая тротуар и прохожих, сжимая под мышкой портфель.

– Воробей! – крикнули мы.

Он был рад видеть нас, но заявил, что очень спешит, и, пообещав зайти, побежал. 
День спустя он зашел к нам и рассказал о себе и о некоторых других шкидцах.

Работает он в типографии вместе с Кубышкой, Мамочкой, Горбушкой и Адмиралом. 
Все они комсомольцы и все активисты, сам же Воробей – секретарь коллектива. От 
Воробья же мы узнали о Голом барине и Гужбане. Голенький работает на «Красном 
треугольнике», Гужбан – на «Большевике».

И совсем уж недавно, совсем на днях, в нашу комнату ввалился огромный человек в 
непромокаемом пальто и высоких охотничьих сапогах. Лицо его, достаточно 
обросшее щетиной усов и бороды, показалось нам тем не менее знакомым.

– Цыган?! – вскричали мы.

– Он самый, сволочи, – ответил человек, и уже по построению этой фразы мы 
убедились, что перед нами действительно Цыган.

Он – агроном, приехал из совхоза, где работает уже больше год