алекий. Однако вы все знаете, что этот путь он прошел хорошо. Взгляните на 
Старолинского – вот он сидит. Разве можно теперь поверить, что Старолинский 
тискал кофе? Нельзя. Старолинский сейчас у нас лучший член. О чем же 
говорить-то?
Вид смущенного Старолинского на минуту убедил всех в правоте меньшинства. 
Однако выступившие вслед за тем Еонин и Пыльников с треском разрушили все 
доводы Янкеля и Пантелеева.

Собрание единодушно 
постановило:




«Прием членов ограничить. Каждый вступающий вновь должен выдержать месяц 
испытательного срока, затем месяц кандидатуры с рекомендациями трех членов и 
наконец месяц учебной подготовки».




Огорченное провалом меньшинство голосовало против, а потом, взобравшись на 
подоконник, вытащило из карманов папироски и отказалось принимать дальнейшее 
участие в собрании.

– Это неправильно. Это же обессиливание ячейки, насильственный зажим, – 
горячился разнервничавшийся Янкель, злобно обкусывая кончик папиросы и 
сплевывая прямо на улицу. Дзе и Пантелеев поддакивали ему. После этого 
обсуждался вопрос об Октябрьском спектакле. Когда все высказались, Еонин сделал 
попытку примирить меньшинство.

– Эй вы, на окне! Как ваше мнение о проведении 
вечера?
– Мы воздерживаемся от мнений, – буркнул Пантелеев.

– И предпочитаете 
курить?
– Хотя бы так.

Японец взволновался, потом притворно равнодушно 
заявил:
– Между прочим, мне кажется, надо обдумать вопрос о курении в Юнкоме. И вообще 
стоит ли членам нашей организации 
курить?
– Ишь гусь, – злобно хихикнул Янкель. – Сам не куришь, так под нас 
подкапываешься. Номер не пройдет. Решайте не решайте, а курить будем.

– Как решим, – протянул Японец.

Дальше Янкель не выдержал и вышел за дверь, за ним последовал и Пантелеев, а 
Дзе, минуту постояв в нерешительности, погасил о подошву окурок и сел за стол. 
На повестку дня был поставлен вопрос о курении. Большинством голосов 
постановили: в помещении Юнкома не курить.




* * 
*


– Не курить, значит! Ну что ж, ладно, не будем курить в Юнкоме, – посмеивался 
Пантелеев, читая протокол собрания, вывешенный на стене.

– Это нарочно. В пику нам. Японец свое влияние и силу показать хочет. 
Предостерегает нас, – бормотал Янкель.

Постановление разъярило обоих. Сламщики настолько разгорелись боевым задором, 
что даже забыли о своей идее.

– Надо бороться. Пусть они знают, что и мы имеем право говорить. Мы им покажем, 
что они неправы, – горячился Янкель.

– Правильно, – согласился Пантелеев. – Мы должны говорить. А говорить веско и 
обдуманно можно только через печатный орган, 
следовательно…
– 
Ну?
– 
Следовательно…
Янкель насторожился.

– Ты хочешь сказать: следовательно, нужно издавать орган, через который мы 
можем говорить с 
Юнкомом?
– Да, друг мой, ты прав, – заключил Пантелеев, снисходительно улыбаясь.

Янкель задумался, усиленно почесывая ногтем переносицу, потом попробовал 
протестовать:
– А «Юнком» как? Ведь и «Юнком» я же издаю. 
Следовательно…
– Да, опять следовательно… Следовательно, нужно либо бросить его, либо 
совместить с новым изданием. Да чего ты беспокоишься? Совместишь. А новый орган 
нам необходим.

– Да, ты прав.

Вечером в углу, в стороне от класса, сидели оба и что-то яростно строчили.

Никто не обращал внимания на притихших сламщиков, но Японец, хорошо знавший 
характер обоих, уже забеспокоился, чувствуя, что готовится что-то н