ич – тринадцать, Бессовестин – 
семь… Старолинский получил три голоса. Купец – два. Янкель и Пантелеев – по 
одному.

Викниксор 
сообщил:
– В сельскохозяйственный техникум переводятся не три человека, а четыре. А 
именно – Долгорукий, Бессовестин, Громоносцев и Устинович. Козлов, как не 
подходящий по знаниям к техникуму, переводится на Тарасов или на 
Мытненку…
Козлов заплакал. «Тарасов» и «Мытненка» были распределители, откуда прямая 
дорога вела в лавру.

– Общее собрание закрыто, – объявил Викниксор.

Ребята поплелись из столовой.

Когда все вышли, за столом остался один Цыган. Он сидел, уткнувшись лицом в 
сложенные руки, и всхлипывал.




* * 
*


Через несколько дней состоялся «первый выпуск». Он прошел без помпы. За обедом 
Викниксор смягченным тоном сказал напутственную речь выпускникам. Все смирились 
с перспективой ухода из школы: Долгорукий – по привычке скитаться с места на 
место, Устинович – по врожденному хладнокровию, а Бессовестин был даже немного 
рад переводу в Сельскохозяйственный техникум, так как любил крестьянскую жизнь. 
Лишь один Громоносцев до конца оставался хмур, ни с кем не разговаривал, и 
часто слышали, как он по ночам 
плакал…
После обеда выпускники, распрощавшись с товарищами и халдеями, отправились на 
Балтийский вокзал, к пятичасовому поезду на Нарву. Провожали их Янкель, 
Пантелеев, Японец и Дзе.

Шли по Петергофскому, потом свернули на Обводный. Выпускники, одетые в 
полученное из губоно «выпускное» – суконные пальто, брюки и гимнастерки, – 
несли на плечах мешки с бельем и прочим небогатым имуществом.

Громоносцев, окруженный товарищами по классу, шел позади.

– Что, Коля, неохота уходить? – спросил Янкель.

Цыган минуту молчал.

– Убегу! – воскликнул он вдруг глухим голосом. – Честное слово, убегу… Не могу.

– Полно, Цыганок, – ласково проговорил Японец. – Обживешься. Пиши чаще, и мы 
тебе будем писать. Конечно, уходить не хочется, все-таки три года пробыли 
вместе, 
но…
Дальше Японец не мог говорить – что-то застряло в горле.

Каждый старался утешить Цыгана, как мог.

На вокзале выпускников ожидал вернувшийся недавно из отпуска Косталмед. Он 
усадил их в вагон, вручил билеты и, простившись, ушел в школу.

Провожающие до звонка оставались в вагоне с выпускниками. Когда на перроне 
прозвенел второй звонок, товарищи переобнимались и перецеловались друг с другом.
 Громоносцев опять заплакал. Заплакали и Японец с Пантелеевым.

– Счастливо! – крикнул Янкель, выходя из вагона. – Пишите!..

–