ва на полу, четверть самогона на столе, сделанном из поленьев, колбаса, 
конфеты, бисквиты, 
шоколад…
В комнате ломаного флигеля, в комнате, заложенной дровами, – 
кутеж…
– 
Пей!
Многие пили 
впервые…
Пили и блевали тут же у поленницы – рядом с шоколадом и бисквитами 
«Альберт»…
– Спой, голубчик, – обнимал Гужбан Бессовестного, – Володька, черт, спой, прошу 
тебя… Песен 
хочу!
Пел Бессовестный голосом мягким и 
красивым:
		Позарастали стежки-дорожки,
		Где проходили милого ножки,
		Позарастали мохом-травою,
		Где мы гуляли, милый, с тобою.

Янкель и Пантелеев – в углу. Сидели тихо, не шевелясь. Хмель расползался по 
телу, сердце стучало от хмеля. От хмеля ли только? От стыда стучало сердце и 
ныло.

«Юнком, коммунары… Продались… Эх, жисть-жестянка!..
»
Выпив же самогона, повеселели. Стыд прошел, хмель же не проходил… Пели, 
обнявшись, деланным басом Пантелеев и природным тенором 
Янкель:
		На пятнадцать лимонов устрою дебош,
		Эй, Гужбан, пива 
даешь!
Купец, надрызгавшись, валялся на полу, сгребал Старолинского, щекотал.

– Голенький, дай лимончик.

Давал ему Барин лимончики. Жалко, что ли, когда их в кармане сто штук!..

Звенели от пляски остатки оконных стекол, и текло пиво, смешиваясь с блевотиной,
 под поленницу березовую.

		Идет мой милый с города пьяный,
		Стук-стук в окошко, я, твой коханый.
		С кровати встала, дверь отворила,
		Поцеловала, спать 
положила
Пел Бессовестный, обнимал Бессовестного Гужбан – сын артиста, – смеялся и 
плакал.

– Володька… Пой! Пой, растыка! Талант сжигаешь… Хо-хо-аааа!..

Потом обнимал Цыгана, целовал, 
шептал:
– Морда цыганская, дружище!.. У меня отец и мать сволочи, один ты друг. А я 
съехал, скатился к 
чертям…
Пили, пели, 
плясали…
Потом всей компанией, босой, рваной и пьяной, пошли гулять… По улице шли – 
смеялись, кричали, ругались, а Бессовестный шел наклонив голову и по просьбе 
Гужбана 
пел:
		– Не ходи, милый, с городу пьяный,
		Тебя зачалит любой легавый.
		– Милая Дуся, я не боюся,
		Если зачалят, я откуплюся.

У Калинкина моста стоял автомобиль, дрянненький фордовский автомобиль, 
тонконогий, похожий на барского мальчика, короткоштанного, голоколенного.

– Мотор! – закричал Гужбан. – Мотор! В жисть не ездил на моторе.

– Сколько до Невского? – обратился он к шоферу.

Шофер – латыш или немец – поглядел с удивлением и ужасом на босых, лохматых 
парней и 
крикнул:
– Пошел потальше, хуликан!..

– Сколько? – рассвирепев, прокричал Гужбан, выхватывая из кармана пачку лимонов.

Шофер торопливо осмотрелся по сторонам, открыл дверцу автомобиля.

– Сатись… Пятьдесят 
лимоноф…
– Лезь, шпана! – закричал не задумываясь Гужбан.

Полезли босые в кожаную коляску автомобиля фордовского. Уселись. Ехали недолго, 
по Фонтанке. На Невском шофер дверцу 
отворил:
– Фылезай.

Вылезли, бродили по 
Невскому…
Ели мороженое с безвкусными вафлями (на вафлях надписи – «Коля», «Валя», 
«Дуня»), ели яблоки, курили «Трехсотый «Зефир» и ругались с прохожими.

Потом пошли оравой в кино. Фильм страшный – «Таинственная рука, или Кровавое 
кольцо» с Пирль Уайт в главной роли.

Смотрели, лузгали семечки, сосали ириски и отрыгали выпитым за день самогоном и 
пивом.

Домой в школу возвращались поздно, за полночь… Заспанный Мефтахудын открывал 
ворота, 
ругался:
– Сволочи, секим башка… Дождетесь Виктыр Николаича.

Ночной воспитатель записал в 
«Летопись»:




«Старолинский, Офенбах, Козлов, Бессовестин, Пантелеев, Черных и Курочкин 
поздно возвратились с прогулки в школу, а воспитанники Долгорукий и Громоносцев 
не явились совсем».




Гужбан и Цыган в школе не ночевали, они ночевали на 
Лиговке…



* * 
*


Янкель и Пантелеев стояли опустив головы, не смотрели в глаза. Цекисты, 
сгрудившись у стола, дышали ровно и впивались взорами в 
обвиняемых…

Рассуждали:
– Сами признались. Снисхождение требуется.

– Факт. Порицание вынесем, без огласки.

И в сторону 
двух:
– Смотрите!..

Янкель и Ленька взглянули в глаза Японцу.

– Япошка!.. Честное слово… Сволочи мы!..




* * 
*


У Гужбана деньги вышли скоро… Казалось только, что трудно истратить восемьсот 
миллионов, а поглядишь, в день прокутил половину, там еще – и ша! – садись на 
колун. А сидеть на колуне – с махрой, с фунтяшником хлеба – после шоколада, 
кино, ветчины вестфальской и автомобиля – дело нелегкое.

Гужбан задумался о новом. Новое скоро придумал и осуществил.

Темной ночью эта же компания взломала склад ПЕПО, что помещался на шкидском же 
дворе. Сломали филенки дверные, пролезли, вынесли ящик папирос «Осман», филен