оварищи снова улеглись. Засыпать было уже труднее. В каморку пробрался холод, 
сламщики дрожали, лежа под Сашкиным пальто и под двумя рваными, мокрыми 
тюфякями.

– Разведем огонь, – предложил Ленька.

– Что ты! – испугался Пыльников. – Тут солома и все… Нет, еще пожар натворим.

– Глупости.

Ленька вылез из-под груды матрацев и принялся расчищать мочалку, пока не 
обнажился грязный каменный пол.

Тогда он положил на середину образовавшегося круга небольшой пучок мочалы и 
зажег спичку. Просыревшая насквозь мочала не зажигалась.

– У тебя нет бумаги? – спросил Пантелеев.

– Нет, – ответил Сашка, – у меня книги, а книги рвать жалко.

Ленька порылся за пазухой и вытащил бумажный сверток.

– Это что? – спросил Сашка.

– Генрих Гейне, – протянул Ленька жалким голосом и в темноте грустно улыбнулся.

Он скомкал один лист и поджег его. Пламя лизнуло бумагу, погасло, задымилось и 
снова вспыхнуло.

– Двигайся сюда, – сказал Ленька.

Сашка подвинулся.

Они сожгли почти весь перевод Гейне, когда на лестнице раздались шаги. Ленька 
обжег ладони, в мгновение погасив костер.

В отверстие снова просунулась рука с фонарем и на этот раз уже две головы. 
Раздался голос 
Сашкеца:
– Эй вы, гуси лапчатые! 
Вылезайте!
Пыльников и Пантелеев прижались к стене и молчали.

– Ну, 
живо!
– Лезем, – шепнул Ленька.

По одному они вылезли через отверстие на лестницу. Вылезли заспанные и грязные, 
облипшие мокрой мочалой и соломой.

Ничего не сказали и стали спускаться вниз.

Сашкец и Мефтахудын проводили их до ворот. Сашкец стоял, всунув рукав в рукав, 
и ежился.

– Нехорошо, дядя Саша, – сказал Пыльников.

– Что ж делать, голубчики. – распоряжение Виктора Николаевича, – ответил 
Алникпоп. И, затворяя калитку, добавил: – 
Счастливо!
На улице было холодно и темно.

Фонари уже погасли, луны не было, и звезды неярко мигали в просветах туч.

Сашка и Ленька медленно шли по темному большому проспекту. Прошли мимо залитого 
огнями ресторана.

– Сволочи, – буркнул Сашка.

Это относилось к нэпманам, которые пировали в этот поздний ночной час.

Ребята уже чувствовали голод.

Дошли до Невского. На Невском ночные извозчики ежились на козлах.

– Идем назад, – сказал Ленька.

– Стоит ли? – протянул Сашка. – Все равно спать не дадут.

– Ни черта, идем.

Снова пришли к зданию Шкиды.

Предусмотрительный Мефтахудын закрыл ворота, пришлось пролезать сквозь 
сломанную решетку, запутанную колючей проволокой.

Никем не замеченные, залезли под лестницу и заснули.




* * 
*


Утром по привычке проснулись в восемь часов. Когда вышли во двор, в Шкиде 
звонили к чаю. Нежаркое солнце отогревало землю, роса на траве испарялась 
легким туманом.

За дровами, с веревкой и топором в руках, вышел Мефтахудын. Он вытер ладонями 
лицо, посмотрел на восток и зевнул.

Увидев мальчишек, подошел.

– Что, в флыгэли 
начивали?
– Нет, – испугался Сашка. – Нет. Мы не в 
флигеле…
Мефтахудын засмеялся.

– Знаем я, сам видел, как лезли.

Потом посмотрел на небо и 
добавил:
– А минэ што – жалко, что ли. Я свой дэла сдэлал.

Ленька хлопнул татарина по плечу.

– 
Знаю!
Когда Мефтахудын ушел, он 
предложил:
– Пойдем в 
Шкиду…
Они поднялись в школу и прошли на кухню… Староста и дежурный напоили их чаем, 
позвали Янкеля и Япошку.

– Ну как? – сочувственно спросил Японец.

– Плохо, – ответил Ленька. – Боль