хивал руками, а Кобчик 
возражал без горячности, но резко и визгливо.

– Ты плохо знаешь немецкий язык, поэтому не можешь судить! – кричал Япошка.

– И все-таки повторяю: Гейне непереводим, – визжал Финкельштейн.

Сашка и Ленька прислушались. И тут говорят о Гейне.

– Хочешь, докажу, что можно перевести Гейне так, что перевод будет не хуже 
оригинала? – объявил Японец.

Пантелеев сорвался с места и подскочил к нему.

– Слабо, – закричал он, – слабо перевести сто строчек Гейне и немножко 
Гете!
Японец удивленно посмотрел на него и, шмыгнув носом, 
ответил:
– На подначку не иду.

– Ну, милый… Еоша… – взмолился «налетчик».

Он рассказал товарищу о том, как он заврался перед Эланлюм, и о том, как важно 
для него выпутаться из этого неприятного положения.

Япошка забурел.

– Ладно, – сказал он, – выпутаемся. Переведу… Для меня это – пара пустяков.

Для Пантелеева снова солнце стало улыбаться, он снова услышал уличный шум и 
почуял весну. Вместе с ним расцвел и Сашка.

После, в компании Воробья и Голого Барина, они ходили в Екатерингоф, купались, 
смотрели на карусели, толкались в шумной веселой толпе гуляющих и пришли в 
школу прямо к вечернему чаю.

О происшествии на крыше вспомнили, лишь укладываясь спать. Расшнуровывая 
ботинок, Ленька нагнулся к Пыльникову и 
шепнул:
– А стекла?..

Сашка ответить не успел. Дежурный халдей Костец громовыми раскатами своего 
львиного голоса разбудил всю 
спальню:
– Пантелеев, не мешай спать 
товарищам!
Когда Костец, постукивая палочкой, пошел в другую спальню, Сашка высунулся 
из-под одеяла и 
прохрипел:
– Ерунда.




* * 
*


На другой день погода изменилась. Ночью прошла гроза, утро было радужное, и 
солнце заволакивали бледно-серые тучи. Но чувствовалась весна.

Пыльников и Пантелеев встали в прекрасном настроении.

За чаем Японец не на шутку ошарашил сидевшего с ним рядом 
Пантелеева:
– А я перевел сто двадцать строк, – шепнул он.

– Когда? – позабыв нужную предосторожность, чуть не закричал Ленька.

– Утром, – ответил Японец. – Встал в семь часов и п