аемый градом насмешек, уже жалел, что позволил себе дружить с 
девчонкой.

«Дурак, баба, нюня!» – ругал он себя, с ужасом вспоминая прошлое, но в глубине 
осталась какая-то жалость к Тоне.

Многое передумал Янкель за это время и наконец принял твердое решение, как и 
подобало настоящему шкидцу.

Через две недели Тоня снова пришла в Шкиду. Она осталась на дворе и попросила 
вызвать Гришу Черных.

Янкель не вышел к ней, но выслал Мамочку.

– Вам Гришу? – спросил, усмехаясь, Мамочка. – Ну, так Гриша велел вам убираться 
к матери на легком катере. Шлет вам привет Нарвский совет, Путиловский завод и 
сторож у ворот, Богомоловская улица, петух да курица, поп Ермошка и я 
немножко!
Мамочка декламировал до тех пор, пока сгорбившаяся спина девочки не скрылась за 
воротами.

Вернувшись в класс, он 
доложил:
– Готово… На легком катере.

– Молодец Янкель! – восхищались ребята. – Как отбрил.

Янкель улыбался, хотя радости от подвига не чувствовал. Честь Шкиды была 
восстановлена, но на душе у Янкеля остался какой-то мутный и грязный осадок.

А вот теперь, через два года, Янкель снова вспомнил Тоню.

На его глазах ломались традиции доброго старого времени. То, что тогда было 
позором, теперь считалось подвигом. Теперь все бредили, все рассказывали о 
своих подругах, и тот, у кого ее не было, был самый несчастный и презираемый 
всеми.

«За что же я ее тогда?» – с горечью думал Янкель, и едкая обида на ребят 
разъедала сердце. Ведь это из-за них он прогнал Тоню, а теперь они сами делали 
то же, и никто не смеялся над ними.

Янкель ходил мрачный и неразговорчивый. Думы о Тоне не выходили из головы, и с 
каждым днем сильнее росло желание увидеть ее, пойти к ней.

Однажды Янкель открыл свою тайну Косте Финкельштейну.

Костя выслушал его и, щуря темные подслеповатые глаза, важно 
сказал:
– По-моему, тебе надо сходить к ней.

– Ты думаешь? – обрадовался Янкель.

– Я думаю, – сказал Костя.




* * 
*


Наступал вечер. Шкидцы торопливо чистились, наряжались, нацепляли на грудь 
жетоны и один за другим убегали на улицу, каждый к своему заветному уголку.

Только Костя не торопился. Он доставал из парты томик любимого Гейне, засовывал 
в карман оставшийся от обеда кусок хлеба и уходил.

Косте еще не довелось мучиться, ожидая любимую где-нибудь в условном месте, 
около аптеки или у ларька табтреста. Костино сердце дремало и безмятежно 
отстукивало секунды его жизни.

Костя любил только Гейне и сквер у Калинкина моста.

Скверик был маленький, грязноватый, куцый, обнесенный жидкой железной решеткой, 
но Косте он почему-то нравился.

Каждый день Костя забирался сюда. Здесь, в стороне от шумной улицы, усевшись 
поудобнее на скамье, он доставал хлебную горбушку, раскрывал томик стихов и 
углублялся в чтение.

Стоило только Костиным глазам скользнуть по первым строчкам, как все окружающее 
мгновенно исчезало куда-то и вставал новый, невиданный мир, иг