осветить и то, что оставалось в тени, своим собственным сознанием,- в таком 
случае уроки Е. П. приносили ему величайшую пользу.
Но если учащийся не был способен отозваться на ее мысль, если ее быстрые и 
сильные удары не были способны извлечь искру из его ума, в таком случае Е. П. 
оставалась для него загадочной, темной, запутанной, и он оставался столько же 
неудовлетворенным ею, сколько она чувствовала себя безнадежной относительно 
него.
__________________________________
ГЕРБЕРТ БАРРОУ4-3
Только два года прошло с того момента, как я ее узнал. Но эти два года были для 
меня так полны, что кажется мне- целые века прошли с тех пор, как я впервые 
увидел ее. Если верно, что жизнь человеческая должна измеряться по периодам 
духовного развития, то время, с того дня как я первый раз пожал руку Е. П. 
Блаватской и до той минуты, как я помогал убирать ее гроб пальмами ее любимого 
Востока, было для меня богаче, содержательнее и длиннее целой человеческой 
жизни. Я пришел к ней материалистом, а ушел- теософом; через эту пропасть она 
сумела построить мост в моей душе.
Она была моей духовной матерью, и не могло быть матери более любящей, 
терпеливой и нежной.
Я и г-жа А. Безант были в то время заняты проблемами жизни и духа, решить 
которые наше материалистическое мировоззрение было бессильно, и мы оба искали 
иного света. Мы слышали о Е. П. Блаватской, но, приученные к скептицизму и 
строгой критике долгими годами политической жизни, воспитавшим в себе 
потребность в строгих доказательствах относительно всего, что лежало вне сферы 
нашего опыта, теософия казалась нам не только чуждой, но и вполне недоступной 
областью. Но- кончилось тем, что мы пошли к Е. П.; нескольких бесед с ней было 
достаточно, чтобы для меня засветился новый свет: она ввела меня в духовный мир,
 показала мне силу истинного самоотвержения и дала последовательную жизненную 
философию, цельное знание человека и его связи с духовным миром. Вот что 
привлекало меня к ней, а вовсе не ее чудотворные силы, которых я лично даже и 
не видал. Но в первый раз, в течение всего моего духовного развития, я нашел в 
ней учителя, который сумел разрозненные нити моего мышления соединить в ясную и 
цельную ткань.
Она не выносила, когда ее хвалили, и единственный недостаток, который я лично 
нашел в ней, это- ее вспыльчивость, которая по временам вырывалась у нее, 
подобно вихрю или циклону. Но и этим она овладела к концу жизни. В ней все было 
искренность и правда. Ее полное равнодушие к условностям и внешним формам 
происходило от полноты ее духовного веденья.
Я хорошо сознаю, что все, что я сказал, и несовершенно, и недостаточно. 
Истинная Е. П. показывалась нам только изредка и случайно, и единственный ключ 
к пониманию этой необыкновенной натуры- в том живом примере, который она давала 
нам своей самоотверженной жизнью. Жизнь эта научила нас видеть цель не в личном 
благе, а в служении миру, в служении без ропота, до самого конца.
__________________________________
ГРАФИНЯ ВАХТМЕЙСТЕР4-4
Кто знавал Е. П. Б. ближе, тот испытал на себе очарование ее личности, ее 
удивительной сердечной доброты. Иногда она радовала всех окружающих своим 
детски-веселым настроением, и тогда на ее лице светились и сверкали радость и 
остроумие, каких я никогда не видала на другом человеческом лице, и тогда она 
завоевывала все сердца, как бы в бурном порыве.
Замечательно, что она с каждым была другая: никогда я не видала ее одинаковой с 
двумя разными людьми. Она немедленно замечала слабые стороны человека и 
удивительно умела испытывать их... Кто был с ней часто, тот постепенно 
приобретал дар самопознания...
В 1885 году я посетила Е. П. в Вюрцбурге. Я нашла ее слабой, страдающей телом и 
духом и утомленной; она сознавала, как необъятна ее задача и как трудно найти 
людей, которые согласились бы пожертвовать собой для великой цели.
Когда я спрашивала ее: почему она продолжает страдать, когда в ее распоряжении 
все средства, чтобы облегчить свои страдания? Почему, работая над таким важным 
трудом (она писала тогда "Тайную Доктрину"), который требует спокойствия и 
здоровья, она пальцем не пошевелит, чтобы улучшить условия своей жизни и 
прогнать слабость и физическую боль, которые каждого, кроме нее, давно бы 
довели до полного изнеможения?
Ответ ее на такие вопросы был всегда один и тот же: "Каждый ученик оккультизма 
дает торжественное обещание никогда не употреблять полученные знания и силы для 
своего личного блага. Сделать это все равно, что ступить по крутому спуску, 
который ведет в пропасть... Я дала этот обет и никогда не нарушу его, потому 
что знаю его святой смысл... И гораздо легче для меня перенести всевозможные 
мучения, чем нарушить его. И не только телесные мучения, но и гораздо более 
тяжелую нравственную пытку: быть посмешищем и предметом поругания".
В этих словах не было и тени преувеличения. В нее, стоявшую всегда впереди всех 
в Теософском обществе, попадали все ядовитые стрелы насмешки и клеветы, как в 
живой щит, который принимал на себя все удары и прикрывал собой всех слабых и 
споткнувшихся. Она была, так сказать, добровольная жертва, на незаслуженных 
мучениях которой строились и крепли жизнь и успех Теософского общества. 
Немногие знают это. Только те, которые как я, день за днем, жили с ней, которые 
видели ее постоянные телесные страдания и нравственные муки, переносимые ею с 
таким мужеством и непобедимым терпением, и которые в то же время могли 
наблюдать за ростом и успехом Общества, возникшего единственно благодаря ее 
великой душе, только они поймут, как велик наш долг перед ней и как мало