следующем году Пирр встретился с римлянами близ города Аскула. Первый день 
был 
неудачным для него. Неприятель оттеснил его войско в места непроходимые для 
конницы, к лесистым берегам быстрой реки, откуда слоны не могли напасть на 
вражеский строй. Много воинов было ранено и убито в этом сражении, пока ночь не 

прервала его. На следующий день, задумав перенести битву на равнину и бросить в 

бой слонов, Пирр заранее укрепил наиболее уязвимые позиции караульными отрядами 

и, расставив между слонами множество метателей дротиков, стремительно двинул на 

врага плотно сомкнутый строи. Римляне не могли уклониться в сторону или ударить 

с фланга, как в предыдущем сражении, и встретили противника на равнине лицом к 
лицу. Стремясь скорее отбросить фалангу, пока не подошли слоны, легионеры 
упорно 
бились мечами против сарисс, но против слонов их доблесть была бессильна. 
Римляне бежали в свой лагерь, потеряв 6000 человек. Пирр потерял за два дня 
3500. Говорят, что он заметил какому-то человеку, радовавшемуся победе: "Если 
мы 
одержим еще одну такую победу над римлянами, то окончательно погибнем". В самом 

деле, в двух прошедших сражениях погибла большая часть войска, приведенного им 
с 
собой, и почти все его приближенные и полководцы; других воинов, которых можно 
было бы вызвать в Италию, у него уже не было, а кроме того, он видел, что пыл 
его местных союзников остыл, в то время как вражеский лагерь быстро наполняется 

людьми, и что после всех поражений римляне не пали духом, но гнев лишь 
приумножил их упорство.

В следующем году у Пирра появились новые надежды. Ему даже пришлось выбирать, 
потому что одновременно к нему обратились сицилийцы, предложившие занять 
Акрагант, Сиракузы и Леонтины и просившие изгнать карфагенян и освободить 
остров 
от тиранов, и вестники из Греции, сообщившие, что Лисимах убит, а 
унаследовавший 
ему Птолемей II Керавн пал в битве с галатами и теперь самое время явиться в 
Македонию, лишившуюся царя. Пирр сетовал на судьбу, которая в один и тот же час 

представила ему две возможности совершить великие дела, ибо понимал, что от 
одной из них необходимо отказаться, и долго колебался. Но затем, решив, что в 
Сицилии его ждут более славные подвиги и что оттуда недалеко до Африки, он 
предпочел двинуться на остров. В Таренте он поставил караульный отряд, а 
тарентийцам, с негодованием требовавшим, чтобы он либо вел войну с римлянами, 
ради которой явился, либо покинул страну и оставил им город таким, каким его 
принял, отвечал высокомерно, советуя спокойно ждать, пока придет их черед. 
Затем 
он отплыл в Сицилию, где все шло так, как он предполагал: города с готовностью 
присоединились к нему, так что на первых порах ему нигде не пришлось прибегать 
к 
военной силе, и всего с 30 000 пехоты, 2500 всадников и 20 слонами он разбил 
карфагенян и занял их владения. Лишь Эрик, недоступный по своему местоположению 

и хорошо укрепленный, он взял силой. Сообщают, что Пирр первым забрался на его 
стены, отражая натиск многочисленных врагов, и, нагромоздив вокруг себя горы 
мертвых тел, сам остался невредимым. Затем он обратился против мар-ментинцев, 
сильно досаждавших грекам, разбил их в сражении и разрушил многие 
принадлежавшие 
им крепости.

Карфагеняне, напуганные напором этого человека, согласны были заплатить ему 
деньги и прислать суда, если бы он заключил с ними союз, но Пирр, жаждавший 
добиться большего, ответил, что заключит мир только в том случае, если они 
покинут Сицилию. Гордый своей мощью и успехами, стремясь осуществить то, ради 
чего он приплыл в Сицилию, а более всего мечтая об Африке, Пирр стал набирать 
по 
городам гребцов, которых не хватало на многих его кораблях, и при этом 
действовал уже не мягко и снисходительно, а властно и жестко, прибегая к 
насилиям и наказаниям. Сначала он не был таким, напротив, как никто другой, 
привлекал к себе приветливым обхождением, всем доверял и никого не стеснял, 
зато 
позже, превратившись из вождя народа в тирана, своей суровостью стяжал себе 
славу человека жестокого и коварного. Как бы то ни было, но города, пусть и 
неохотно, выполняли его требования, пока вскоре он не стал подозревать в измене 

Фенона и Сострата, знатных сиракузян, которые первые уговорили его приехать в 
Сицилию, открыли перед ним город, едва он явился, и больше всех помогали ему в 
сицилийском походе. Пирр не желал ни брать их с собой, ни оставлять на острове.