л  глубоко и искренне, что Амур есть и будет доступен. Он не
желал раздувать подозрения к устью Амура, который был главным делом в глазах
всех: государя,  правительства,  губернатора и ученых.  Тем более, некоторые
офицеры,  вроде Грота, бывшие  в прошлом  году с ним на описи,  наплели  бог
знает что  и высказывали сомнение в  том,  что вход  в Амур хорош.  Нынче он
ходил туда без офицеров и сплетничать некому. В рапорте ясно представлена та
картина, что есть на самом деле.
     Единственный человек, кроме  Миши Корсакова, знавший сомнения  Геннадия
Ивановича, был Муравьев. Но он говорил, что все эти сомнения - пустяки.  Раз
в отлив  в  самую мелкую воду глубина фарватера  более  двадцати  футов,  то
нечего беспокоиться. Южные гавани,  по его мнению,  не нужны. Нечего  далеко
забираться. Об общей границе с Кореей он пока слышать не хотел, говорил, что
это,  конечно,  отлично бы,  но  министры не утвердят.  Однако каждодневными
своими  настояниями  Невельской,   не  давая   ни  единого  нового  сомнения
губернатору  по  части   доступности  устьев,  склонил   его  настаивать  на
предстоящем третьем комитете на том, чтобы разрешили занимать и  исследовать
южные гавани.
     Но,  кажется, Муравьев мало  верил  в  полный успех.  Черт  побери  это
петербургское  благодушие, это  сознание  могущества империи, от которого  у
чиновников  от  самых высших до низших  жиреют мозги!  Неужели  и  Муравьев,
думалось Невельскому, заражается этим благодушием? Иногда капитану казалось,
что Муравьев слишком осторожен, что он напуган позапрошлогодними событиями и
до сих пор не  отошел  или что он плетет свои  служебные дела, сообразуясь с
общей медлительностью высшего чиновничества и с собственным личным
     эгоизмом.
     Вот  о южных гаванях  капитан и  рискнул опять  сказать Константину. Он
надеялся,  что Константин  поможет, а если  и не решится сейчас,  то  всегда
будет  содействовать  и покровительствовать. "Ведь  он  в прошлом году  тоже
смутился, когда  я  требовал  решительных действий на Амуре,  но, когда я их
совершил и доказал свою правоту, встал грудью за
     меня".
     И он сказал,  что надеется на покровительство и,  даже если комитет  не
разрешит, будет действовать на юге, как действовал на Амуре,
     616
     Опять,  как в прошлом году, Константин  покраснел.  Он сам  был горячий
сторонник занятия гаваней  на юге.  Невельской  по  приезде был  у  него  и,
правда, не так  страстно и не  так  доказательно,  говорил то же самое.  Еще
тогда Константин  был воодушевлен. Снова  ожили разговоры о посылке в Японию
Путятина, начавшиеся было в прошлом году. Теперь даже  государь признал, что
пора  отправлять экспедицию  в  Японию, а в прошлом году  он  к  этой  мысли
отнесся скептически.
     Но  Константин смутился, когда Невельской попросил  покровительства его
действиям, по сути дела, запрещенным отцом.
     Если  Константин  слышал  мнение,  противное  мнению  отца  пли  своему
собственному, то  он  краснел и умолкал, не  находил, что ответить, но  зато
потом испытывал к таким  людям скрытую неприязнь, как бы сам был обижен ими.
Но  Невельской был  старым сослуживцем, и на него Константин, верно, никогда
бы  не  обиделся,  потому что самого  Геннадия Ивановича считал  вроде своей
собственности.
     Константин, несмотря на все  настояния  Невельского, не  сумел добиться
изменения политики.  И  Невельской и Константин  знали, что государь  против
дальнейшего распространения влияния  на  крайнем Востоке. Об  этом и  сказал
Константин.
     - Но,- добавил он,- государь сказал "пока", а это дает нам надежду...
     Он  сказал это  с  таким  расположением,  что  Невельскому было ясно  -
покровительство Константина останется неизменным.
     Капитан понимал,  что Муравьев  ничего  не  добьется на  комитете,  что
решение  комитета  уже теперь ясно. Все остается  без изменения, когда  речь
идет о движении  вперед. "Я прорвался сквозь все преграды,  и меня простили,
но меня хотят остановить... Однако я теперь не ослушник! Я покажу еще!"
     Он заговорил об исследовании лимана, о том, что до зарезу нужно паровое
судно для исследования всех фарватеров - южного, северного и лиманских. Один
из  них идет вдоль  Сахалина. Он сказал, что там  постоянная  толчея, сулои,
ветры, перемены уровней и  без  паровых средств нет никакой возможности дать
добросовестную картину истинного положения.
     Невельской  говорил  это   тысячу  раз  Муравьеву,  говорил  Меншикову,
Перовскому, адмиралам...  Но  все  без  толку.  А  что,  если  война?  А  мы
фарватеров не знаем! Но никто не думал, что война может быть там.
     617
     Константин  был  вполне  согласен.  Он повторил то, о чем  все говорили
давно. Эта экспедиция будет  снаряжена как торговая, под  флагом Компании, и
правление ее обязано будет дать паровые суда и средства для исследований.
     Через    несколько    дней    состоялось    заседание    комитета