щество, были сосланы очень далеко
и погибали там на  каторге, а их сообщники, Коля Мордвинов и сотни  таких же
молодых людей,  замешанных в  деле  49-го года,  были  давно освобождены,  к
утешению своих сановных родителей. Постепенно со всех их по очереди снимался
негласный надзор.
     В  царские дни и по праздникам  гремела  музыка  и на Дворцовой площади
маршировали   колонны  императорской  гвардии,  проносились  слитным  строем
сверкающие кавалергарды, кирасиры, уланы, гусары.
     Император появлялся всюду - верхом на парадах, в ложе театра, в экипаже
на  улице. Он  был бодр  и выглядел  лучше, чем когда-нибудь в эти последние
тревожные годы.
     Казалось, что  утихли  интриги  англичан, что и  в проливах и в  Греции
станет спокойней.
     С блеском  проходили  спектакли  итальянской  оперы.  Французский театр
всегда  набит битком.  Греч,  Булгарин  были в  зените славы. Брюллов  дарил
публику шедеврами. Нравственность торжествовала!  Религия была  прочна,  как
никогда! Сам государь  простаивал  длительные  службы,  подавая  этим пример
всему обществу.
     Правда,  где-то на задворках жизни иногда появлялись какие-то рассказы,
волновавшие среднее общество: небогатых литераторов, мелкопоместных дворян и
разночинцев,  каким-то  особенным  описанием  мужицкой  жизни, или  какой-то
художник  из  офицеров рисовал сатиру на  нравы,  но  это не  задевало жизни
большого  света.  Ничто  не предвещало  стремительно надвигавшуюся на Россию
страшную грозу. Даже Муравьев,  не очень доверявший этому зловещему затишью,
хлопотал о разрешении выехать жене в Париж к родным.
     На святках  в огромном здании морского корпуса был дан бал, на  котором
присутствовал весь цвет флота. Из  громадных цветочных гирлянд во всю ширину
одной из стен свиты были надписи: "Невельской" и "Казакевич".
     Невельской и  Муравьев  появились  в  зале,  грянул  оркестр, раздались
аплодисменты,  а  потом загремело  "ура",  потрясшее  своды. Все поздравляли
Невельского,  сожалели,  что  Казакевич  далеко  и  его  нельзя  поздравить.
Приятели  Невельского по службе на судах, однокашники  по  корпусу были тут.
Каждый был счастлив пожать ему руку.
     В молодецком "ура",  грянувшем в этом старинном зале древнего  морского
гнезда, чувствовалась такая сила, что казалось, нет на свете ничего  равного
ей, что России ничто не страшно.
     Поздно вечером Невельской и губернатор сидели дома, в гостинице "Бокэн"
за бутылкой шампанского.
     - Вся наша сила призрачна! - сказал Муравьев.
     Невельской помнил Плимут,  Портсмут,  доки,  паровые машины,  подъемные
шкафы, быстроходные  пароходы. Он  знал, что сила складывается  не из криков
"ура" и парадного блеска.
     612
     И  хотя  он  был сейчас  обласкан царем, обоготворяем товарищами и всем
русским флотом, любим той, которая для не-го была дороже всего на свете,  он
почувствовал, что Муравьев возбудил его мысли, словно поднес спичку к вороху
соломы.
     -  Мы  все  лезем в  Турцию! -  воскликнул капитан.-  Ну, единоверцы на
Балканах -  туда-сюда!  Но зачем, Николай Николаевич, зачем  нам проливы?  В
свое время надо  было теснить Турцию, но надо знать меру. Зачем  мы  лезем в
дела  немецких  княжеств,  забывая великую громадную Сибирь,  одно  развитие
которой даст нам такую силу,  что нам  не страшна будет никакая Европа.  Все
боятся Сибири, сами помогаем этому ссылкой, представляя ее пагубой,  ледяным
мешком  для горячих умов... А  когда я  вошел  в Амур,  там  тепло,  горы  в
прекрасных  лесах,  я  подумал,  какой прекрасный край,  чудное место! А  мы
заложим деревеньку да липнем к  европейскому теплу, к неге,  берем  пример с
французов. Мы полагаем, что только  Кавказ  родит  героев!  Кавказ и Марсово
поле! А свой благодатный Север стремимся сменить на мнимые неги Юга!
     "Однако,  как  он  насчет   Кавказа..."  -   подумал   Муравьев,  очень
гордившийся своими кавказскими походами, за которые получил награды.
     -  Дайте мне  суда  охотской флотилии и тот  крейсер, что  ушел в  наши
восточные моря,  и  я займу  южные  гавани. Николай  Николаевич,  это  будет
великое  событие, не сравнимое ни с какими нашими потугами  залезть в святые
места и  обрусить  турок  и еще черт  знает  кого. Да каждый солдат, который
будет напрасно загублен в  войне с Турцией  и с Англией, до  зарезу нужен  в
Иркутске, на Амуре, а мы его убьем зря, даром!
     - Ради тунеядцев! - подхватил Муравьев и печально покачал головой.
     - Солдат нужен  мне до  зарезу. Никакая Европа не  в силах понять пока,
что означает  та страна для будущего  величья России, как нужен там человек,
снабженный,  в  теплой  одежде,  с топором, с ружьем для  охоты,  а  не  для
убийства.   Как   оживет   Азия  при   первом   честном,   не   разбойничьем
соприкосновении с ней!
     -  Но,  дорогой  мой,  в  России  для  этого нужно отменить  крепостное
право...
     - Николай Ни