н миг примириться
с  разжалованием!  Что они  знают,  кроме  своего местничества, да балов, да
обедов? Нельзя замкнуться из-за  этой завали, проклясть  в душе  своей  все,
даже  родину предать и примириться со своим крушением,  спрятать  голову под
крыло в горькой обиде и  приготовиться,  надев матросскую  куртку, к гибели,
как умирающая птица. Отчего бы? Что ничтожества так  присудили? Нет, шалишь,
какое мне дело до вас, подлецов, у  меня свой мир. Что угодно, но добиваться
своего..." Он сидел, опустив  руки. Глаза его разгорелись. В его  душе снова
началась работа.
     Муравьев говорил, что теперь он подымет весь Петербург, что сделает все
возможное и невозможное.
     - Я  дойду до государя. Они нанесли мне  тягчайшее оскорбление. Я нажму
на  все недали! Найдет коса на камень!  Вот вам моя рука, Геннадий Иванович,
вашему разжалованию не бывать. Государь не утвердит! Они винят вас в измене!
Перовский  поедет  завтра  к  государю  и будет просить  для меня аудиенции.
Министр двора князь Петр  Волконский  обещал помочь  со своей стороны. Вот и
пригодились мои Волконские!
     Но капитану опять пришли на ум разжалования, про которые прежде слыхал.
Вспомнились Лермонтов, Шевченко, петрашевцы, разговоры о  том, что затравили
Пушкина. Как надеяться, что царь разжалования не утвердит?
     Бутаков рассказывал в прошлом году про Шевченко, который работал у него
в  экспедиции на Аральском  море. Шевченко  преследовали. Когда  он служил в
крепости, не позволяли писать и рисовать. И Бутакова обвинили в  том, что он
дал   ему   возможность   жить   по-человечески,  лишили   Алексея   за  это
Константиновской медали. "Меня станут преследовать и в матросах".
     "Но я и в матросах молчать не буду!" - сразу же подумал он.
     Ему опять представилось ясно,  что все это чушь, заблуждение, не  могут
его  разжаловать.  "Как  это  я  буду  матросом?  А  мои  карты,  а  ученые,
сочувствующие  мне, а мои офицеры,  а Константин, Литке, адмиралы? Да ведь я
решил  самый  важный вопрос  в  жизни  русского флота, а  меня  после  этого
разжалуют?
     593
     Этого быть не может. Это лишь отзвук, лай собачий на  мое открытие, это
все схлынет, и всем станет очевидно..."
     Он чувствовал: его ослушание - ничто по сравнению с тем, что добыто для
России ценой этого ослушания.

Глава 27 ВОСПОМИНАНИЯ

     У тром  капитан  пошел  отвести душу к дяде Куприянову.  Идя  пешком по
набережной Невы, он встретил колонну матросов и подумал, что если разжалуют,
то  теперь  придется  ходить в задних рядах. Когда  увидел  здание  корпуса,
почувствовал, что его вид трогает сердце.
     Вспомнилось, как впервые приехал в Петербург.
     Он  вырос  в   деревне  Дракино,  в  Солигаличском  уезде,  Костромской
губернии, в  родовой усадьбе Невельских, старых  костромских дворян.  В  тех
местах  природа  дышит севером,  северные  леса из  огромных берез  и  елей,
обступая пахотные земли и луга, пошли  от села во  все стороны - на восток и
на север, протянулись к Уралу и в Сибирь, к Белому морю, к Северному океану.
     Костромские дворяне  исстари считали  себя  солью  земли  русской.  Они
гордились  тем, что из их среды избран был на царство Михаил Романов. И хотя
Романовы  не были коренными костромскими,  но здесь считали царя и его семью
своими земляками.  В костромские леса на охоту и до сих  пор  наезжали члены
царской фамилии. В тех местах жили воспоминаниями о подвиге Ивана Сусанина и
учили детей  не  щадить  себя  ради государя.  Здесь все было  как бы  живой
стариной, древней вотчиной Романовых.
     И  вот тут-то, в  этой  стране  лесов,  монастырей  и преданий, в семье
помещика,  проникнутого верой в  костромские традиции, и рос бойкий, живой и
любознательный мальчишка. Конечно, и  он наслышался  с самых ранних лет, что
Кострома -  отчизна государева рода и что  прадед его Невельской  спас  царя
Алексея  Михайловича,  и  он  мечтал  погибнуть за царя, пожертвовать  своей
жизнью, быть офицером и сражаться с врагами России.
     Будущего  капитана  приучали  терпеливо  выстаивать  длинные  службы  в
монастырях и соборах.
     594
     Кострома - город древних преданий и веры. По окрестностям  - скиты, над
дремучими  еловыми и березовыми  лесами золотятся кресты монастырей и церкви
смотрятся в холодные зеркала лесных озер.
     А мальчик начитался Купера,  Тернера и,  стоя с самодельной  игрушечной
трубой на балконе помещичьего дома и прикладывая ее к глазам, всматривался в
даль, воображая  себя  вблизи берегов Америки, и разыскивал пиратов. Желание
совершить  подвиг,   как  Сусанин,   смешалось  в   его   душе   с  желанием
путешествовать по морям и океанам и  сове