нявин знал, что  означает эта легкая саркастическая улыбка. Перовский
и Меншиков  вынуждены  смолкнуть,  Муравьев  получил пощечину. Это  была  не
только  победа над  противной  партией.  Это победа определенного принципа в
политике.
     -  Не касаться Востока!  - всегда говорил Нессельроде.- Как  только  мы
коснемся Востока, мы потеряем своих союзников
     590
     на  Западе, так как европейские державы  ведут на  Востоке колониальную
политику...
     Поэтому  не  только  вражда  к   не  "немецкой",  к  "русской",  партии
заставляла его  желать  уничтожения  Невельского.  Эти  чиновничьи  "партии"
иногда назывались "немецкой" и "русской", но у "немцев" были свои русские, а
у "русских" свои "немцы", и разницы по сути дела не было.
     Действия на Амуре, если их признать, были бы первой весточкой,  началом
новой политики  на  Востоке,  а за  ними начались бы  другие действия, а это
означало  решительный  поворот  к  совершенно  неизвестной  и  страшной  для
Нессельроде сфере жизни, которая была .столь нова и далека, что казалась ему
чем-то вроде полета  на луну. Для Нессельроде традиции дипломатической жизни
в  Европе конца XVIII и начала XIX  столетия, изученные им в тонкостях, были
вершиной вершин человеческой мудрости.
     Муравьев  сидел крепко под охраной  Перовского. Для  начала  надо  было
разжаловать посланного  им  чиновника особых поручений. А с Муравьевым и его
покровителями пока сделать вид, что согласен на компромисс.
     И в то же время Нессельроде  очень  боялся, что взгляд Муравьева дойдет
до царя. Государь может потребовать  действий  там". А "там" еще  не было ни
священных, ни тройственных союзов. Где не было традиций, где чужой ум нельзя
было выдать за свой, канцлер был бессилен.
     Нессельроде подал журнал Сенявину и велел сделать дополнение после слов
"комитет  постановил: капитана  Невельского  за допущенные  им самовольные и
преступные  действия, про-тивные воле  государя,  разжаловать  в  матросы  с
лишением всех прав"... Он закусил губу,  прищурился.  Глаза его поднялись на
плафон и сверкнули злым огоньком.
     - Напишите  так,-  велел  он:  -  "Генерал-губернатор  Восточной Сибири
Муравьев, приглашенный  в комитет, с этим постановлением вполне согласился".
Отправьте журнал  к  Муравьеву с  надежным человеком, дайте ему подписать...
Пусть скажет,  что только подписать, что это  пустая  формальность и  больше
ничего... А офицерика надо примерно  проучить.  Пусть отправляется в Сибирь,
да пешком и под конвоем,  а  не для исследований. Опасный человек,  которому
верить не следовало бы первым сановникам империи. Пусть курьером поедет Иван
Иванович Савченков. Да пригласите его ко мне, я сам ему объясню...
     591
     Возвратившись домой, Муравьев немедленно послал за Невельским.
     - Как ты задержался! - сказала мужу Екатерина Николаевна.
     Вскоре вошел капитан. Он все так же прекрасен и свеж.
     - Геннадий  Иванович, дорогой мой!  - заговорил  Муравьев  и, вскидывая
руки, быстро пошел ему навстречу и обнял моряка.
     -  Я  с  заседания  комитета,  Геннадий Иванович, не  падайте  духом...
Постановили вас разжаловать... Но даю руку на отсечение, этому не бывать!
     Муравьев стал рассказывать.
     "Разжалован! - подумал Невельской. Казалось, он давно готов был к этому
известию,   но   сейчас  сердце  его  дрогнуло.-  Но  еще   государь  должен
утвердить... Матери  страшный удар..." - мелькали мысли. Ему  стало стыдно и
больно, как он до сих пор не подумал об этом.
     Ехал  через Сибирь, о матери вспоминал, думал о ней не раз и  здесь, но
не подумал о главном,- каково будет ей, если его разжалуют.
     "Разжалован!..  Все кончено... Вряд ли государь  помилует.  Он  начал с
виселиц..." -думал он, устремляя взгляд в сторону, куда-то  мимо Муравьева и
Екатерины Николаевны.
     "Разжалован!"  -четко и  ясно, как  эхо, повторялось у него  внутри. Он
вспомнил  историю  многих  разжалований   и  ссылок.  Вспомнил,  как   погиб
разжалованный за стихи офицер Полежаев. "Ну что же,- подумал он,- и я надену
матросскую куртку и буду  на корабле... Я на  мачту взбегаю и креплю не хуже
марсовых..."
     После трех лет непрерывного  нечеловеческого  напряжения и  чуть  ли ни
ежедневного  ожидания  кары,  он, казалось, даже  успокоился, словно наконец
дождался  желаемого.  "Каждый, увидя меня, скажет:  вот  офицер, совершивший
открытие Амура и занявший его устье, теперь он  матрос! И Екатерина Ивановна
узнает обо мне... Может быть, она пожалеет".
     Часто человек видит себя  глазами других и от этого особенно  чувствует
свое горе.
     "Однако,  как  я смею смириться: Амур  ведь  занят,  там  матросы, пост
Николаевский поставлен, там Орлов, Позь, гиляки ждут". Все это был реальный,
созданный им большой мир. "Этак и матросов запорют  потом! Надо действовать,
идти дальше, туда, где южные гавани, видеть всю реку, занять Де-
     592
     Кастри, заводить торговлю с маньчжурами. А тут игра в разжалование! Они
сидят  при  своих  государственных  бумагах и  из-за них ничего не видят  на
свете! Но разве можно слушать этих невежд? Нельзя ни на од