твей и на них стелиться.
     Утром Савоська достал из мешка ворох жирной юколы и набил котомку.
     — По дороге собак кормить,  когда им скучно,  когда устанут. Вот наша
старая ночевка, — кивнул он вниз.
     Там, у ключа, на дне глубокой пади, торчали из снега колья от шалаша,
похожие на обгоревшие тонкие стволы.
     На привале съели по куску юколы и по лепешке.
     Пересекли долину и  по  гребням отрогов стали  подыматься на  большой
хребет.  Лес  редел,  стали  появляться гольцы.  Близились крутые каменные
гребни.  Солнце клонилось в  красную мглу,  и  тайга,  обдутая в  вершинах
ветрами, от инея и от снега принимала на голые стволы цвет заката.
     — Соболя следы  есть,  а  снега мало, —  ворчал Савоська, —  только в
валежнике следы заметно.  В этих местах соболь есть, а снега нет. Лыжи тут
снимаем, дальше пойдем по хребтам и по маленьким речушкам.
     — Следа не могу-у-у замечаться! — печально тянул Покпа.
     Иногда он поминал сына.
     — Айдамбо  давно  дома  не  был, —   печально  говорил  старик.   Его
расстраивало,  что они жили порознь —  отец с гольдами, сын с русскими — и
на охоту ходили порознь.
     К исходу дня охотники поднялись на хребет.
     — Большие горы! —  оглядывал Васька лесистые склоны. Широкие и белые,
они казались сверху особенно большими.
     — Сегодня ночью снег  будет, —  сказал Улугу. —  Надо  парус ставить,
топить.
     В  землю  вбили  двенадцать жердей.  Савоська достал с  нарт  парус и
натянул на жерди. Жерди он чуть склонил.
     — Вот так шалаш — без потолка! — смеялся Васька.
     Внутри развели костер. Дым уходил вверх. За парусом было тепло. Пламя
отражалось от полотнища, грело воздух.
     В ночь поднялась пурга.
     Савоська кутался в  шкуру  и  рассказывал сказки про  собачью голову,
которая катилась по тайге, про живые деревья со змеями вместо ветвей и про
чертей, воевавших с лягушкой.
     Уже было поздно,  когда Савоська вдруг повеселел.  Вверху в отверстие
стала видна Большая Медведица.
     — Вон амбар, —  показал он, —  а по-вашему, ковш! Надо спать. Хороший
снег упал, легкий. Соболь наверху живет, шишки кушает, его след увидим, он
будет бегать по снегу.
     ...Чуть брезжил рассвет,  и черные горбы сопок начинали проступать из
тьмы, собаки страшно выли.
     Опять  пили  жир,  ели  мясо.  Запрягли  собак.  Синим  предрассветом
начинался унылый, трудный путь.
     Шли медленно. Снега задерживали ход груженых нарт.
     — Вот сопка, где мы были, — показал Савоська в полдень.
     Влево вся в снегу,  как облако, высилась белая куполообразная гора. И
не верилось Ваське,  глядя отсюда, что он был там, на самой вершине. И все
пешком!
     Чем дальше,  тем глуше и страшней были места, и Васькой владело то же
чувство,  что  на  Горюне,  когда шли в  завалах колодника между скал.  На
перевалах лес  либо  горелый,  либо мелкий,  попадался мертвый,  сожженный
ледяными ветрами на  корню.  Чем  выше поднимались охотники,  тем обширней
становились мари  с  чахлыми деревьями,  словно  поднимались не  вверх,  а
опускались в какую-то болотистую впадину.  Кругом вершины. Грозные издали,
они оказывались тут небольшими куполами.
     — Это  самое худое место, —  говорил Покпа. —  Тут  черта много есть.
Молить надо...
     — Ха-ха-ха! —  подсмеивался Савоська. —  Тьфу! —  плюнул он и  громко
выбранился.
     — Это  самой  макушкой идем, —  сказал он,  когда  нарты  перевалили,
казалось бы невысокую, седловину между скалистых гребней.
     Покпа кидал во все стороны мясо, юколу, горох, кланялся деревяшкам.
     С  седловины открылся бесконечный вид хребтов и лесов на обе стороны.
За перевалом спустились в чащу,  начались скалы,  ущелья,  хребет падал на
эту  сторону  уступами,  густые  кедровые красные и  мохнатые леса  стояли
стеной по обе стороны замерзшего ключа,  по которому,  как по тракту,  шли
охотники.
     Изредка попадались старые брошенные балаганы.
     — Вот люди жили, — показывал Улугу.
     Чувствовалось,  что тут какая-то  другая страна и  где-то  неподалеку
живут люди,  и  опять,  как на Горюне,  страшно было подумать Ваське,  как
далеко от своей деревни. Сколько до нее сопок, марей, долин, сколько леса.
А раньше до Бельго казалось далеко.  Теперь Уральское стало желанным,  как
никогда прежде.
     Ночью  опять  начался  ветер.  Охотники  нарубили дров  и  поочередно
поддерживали огонь.
     — Холодно, —  жаловался утром Савоська. — Костер топишь, дым толстый,
как туман. В такую погоду бегаешь — не потеешь, рукавицы нельзя снимать.
     Утром пошли узким логом между утесов.
     — Тут  каменные люди  живут, —  потихоньку толковал Покпа,  кивая  на
одинокие  изветренные и  щербатые столбы-утесы,  отколовшиеся от  каменных
обрывов.
     Следы соболя привели Савоську и Ваську к высокой крутой горе. Покпа и
Улугу пошли по другим следам.
     Охотники долго поднимались по склону, соболь ушел к самом