ния персонального состава
Академии Наук за весь период ее существования вплоть до начала XX века (по
справочному изданию [736]).
ВСКРЫЛАСЬ ПОРАЗИТЕЛЬНАЯ КАРТИНА ПОЛНОГО ПРЕОБЛАДАНИЯ
ИНОСТРАНЦЕВ В РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК, ПРОДОЛЖАВШАЯСЯ ДО
1841 ГОДА. Однако в этом году наступил перелом, причины которого не очень 
понятны.
После него иностранцев-академиков становится СУЩЕСТВЕННО МЕНЬШЕ. В 1841 году
были избраны 20 новых академиков. СРЕДИ НИХ НЕ БЫЛО НИ ОДНОГО
ИНОСТРАНЦА [736], кн.1.
Таким образом, в обществе шла какая-то тяжелая и скрытая борьба. Некоторые 
важные
позиции в российской науке были отвоеваны русскими учеными. Но романовские 
власти
грамотно противопоставили славянофильской группе уважаемых и известных ученых
Московского университета молодых, напористых и убежденных западников. "В те 
годы в
университет влились свежие силы, молодые ученые, ЗАВЕРШИВШУЮ ПОДГОТОВКУ
ЗА РУБЕЖОМ. Это были... Грановский, филолог-эллинист В.С.Печерин, преподаватель
римской словесности и древностей Д.Л.Крюков и другие. Они принесли в аудитории
новые идеи германской идеалистической философии, французского утопического
социализма, школу профессиональной критики исторических источников. Между
профессорами-ретроградами (так осуждающе Формозов именует славянофилов - Авт.) 
и
молодой профессурой завязалось острое соперничество" [282:2], с.603-604.
Надо сказать, что движение славянофилов за восстановление подлинной русской 
истории
их оппоненты пытались (и не без успеха) скомпрометировать самыми разными 
методами.
Один из них был, например, такой. Некоторые авторы, публично объявив себя
убежденными славянофилами стали громко и навязчиво доводить идею до абсурда.
Навязчиво воспевали русских пейзан, рисовали лубочные примитивные картинки
прошлой будто бы исключительно лапотной жизни, утрировали некоторые народные
обычаи, искажая и выставляя их, тем самым, на осмеяние. Разобраться во всей 
этой
непростой борьбе было очень сложно. Формозов справедливо отмечает: "Даже 
зрелому
человеку не легко было найти свою достойную позицию в этой НАКАЛЕННОЙ
ОБСТАНОВКЕ" [282:2], с.604. В том числе и молодому Забелину. <<Забелину претили
разглагольствования квасных патриотов. В дневнике 1855 года помечено: 
"восхищаются
квасом, дегтем, вонью и разными в сущности дикими вещами, которые являют 
русского
человека. Истинные достоинства народа непонятны, незнакомы этим глашатаям. 
Народ
живет сам по себе и не читает этих похвал непрошенных">> [282:2], с.618.
Формозов: <<В чем был прав Анучин, это в том, что от Шевырева и 
славянофильского
круга Забелин был всегда далек. Казалось бы, общая платформа у них была - все 
они
любили древнерусскую культуру. Но разделяло их то, что... Шевырев и многие
славянофилы не хотели видеть никаких темных пятен в прошлом России (так их 
позиция
звучит в слегка искаженном изложении Формозова - Авт.)... Забелин же... смотрел 
на
отечественную историю иначе, более трезво>> [282:2], с.607.
<<Западники не раз заявляли, что допетровская эпоха - малоинтересный период, 
время
застоя, беспробудного сна. Историю России в подлинном смысле слова можно 
начинать
только с Петра I, а то и с разгрома Наполеона в 1812 году... В статье 
"Современные
взгляды и направления в русской истории", напечатанной в 1868 году, Забелин 
назвал
оценки прошлого России, данные западниками, не менее ложными, чем рассуждения
славянофилов>> [282:2], с.615.
<<Реформы Петра I для Забелина не бедствие, погубившее исконные русские
добродетели, как сплошь и рядом утверждали славянофилы, а органическое развитие
русских начал, народной стихии, не изменившее по существу народ, а "давшее ему
простор">> [282:2], с.618.
Итак, как мы видим, Московский университет в XIX веке стал одним из центров
серьезной борьбы за русскую историю. Причем борьба была не показной, не 
шуточной.
Ломались судьбы. Как всегда в таких случаях, многие ученые опасливо сторонились,

отходили в тень, дабы не попасть под сокрушительные административные,
демагогические и научные удары. Но были и такие, кто искренне хотел разобраться.
 К
ним принадлежал и Забелин. И, как вскоре мы увидим, он глубоко вник в проблему 
и в
соответствии с возникшим пониманием сделал абсолютно четкий выбор. Но до этого 
пока
еще было далеко.
Много лет Забелин собирал свою огромную библиотеку. "В сороковых годах 
библиотека
в