нна Комнин рассказывает любопытную историю о том, как Роберт, будучи 
уже при смерти, посмотрел через море на остров Итака и спросил у местного 
жителя, что за разрушенный город там находится. Грек объяснил, что этот город 
некогда назывался Иерусалим, и Роберт внезапно вспомнил слова прорицателя, 
который предсказал ему: «Вплоть до Отера ты подчинишь себе все страны, но 
оттуда ты отправишься в Иерусалим и отдашь дань природе»62. История, надо 
полагать, вымышленная, но представляет определенный интерес в связи с тем, что 
является самым удивительным приобретением Гвискара — его посмертной легендарной 
репутацией крестоносца. Некоторые названия в северо-западной Греции, 
совпадающие с библейскими — Анна также упоминает маленькую гавань Иерихон, 
бывший Орикос, которую Роберт взял во время своей первой балканской кампании, — 
естественно запомнились и были неверно истолкованы менестрелями и жонглерами, 
которым вскоре предстояло петь о его подвигах. Г. Грегуар и Р. де Кизе 
убедительно показали, что различные эпизоды византийской экспедиции в итоге 
заняли свое место в «Песни о Роланде». Роберт действительно был прекрасным 
примером рыцаря «без страха», но даже самые восторженные его почитатели едва ли 
могли бы написать о нем «без упрека», и несколько удивительно находить его в 
числе легендарных безупречных паладинов. Но даже это не все. «Потом Гульельм и 
Реноар свой свет перед моими пронесли глазами, Роберт Гвискар и герцог 
Готефред» (Данте. Рай, XVIII).
        Старый головорез удостоился, хотя и два века спустя, еще более 
почетного венца — специально отведенного ему места в данном «Раю».
        Несмотря на притязания нового собора в Салерно, Роберт Гвискар всегда 
желал, чтобы его похоронили рядом с братьями в монастырской церкви Пресвятой 
Троицы в Ве-нозе; поэтому его тело положили в соль и погрузили на корабль, 
который должен был доставить гроб вместе с Сишельгаитой и Рожером Борсой в 
Италию. Но бури, составлявшие неотъемлемую часть жизни Гвискара, не утихли даже 
после смерти. По пути через Адриатику судно, застигнутое внезапным штормом, 
чуть не пошло ко дну, и гроб соскользнул за борт. Его в конце концов подняли, 
но долгое пребывание в морской воде не пошло на пользу телу. В том состоянии, в 
котором оно находилось, его, очевидно, нельзя было везти дальше. Сердце и 
внутренности вынули, почтительно поместили в сосуд и захоронили в Отранто, а 
прочие бренные останки, успешно забальзамированные, отправились в свое 
последнее путешествие.
        Веноза, пишет Гиббон, «более известна как родина Горация, нежели в 
качестве усыпальницы нормандских героев». Согласимся мы с ним или нет, нельзя 
не признать, что этот маленький городок сейчас представляет больший интерес для 
специалиста по античности, чем для медиевиста. От здания аббатства Пресвятой 
Троицы осталась только стена и несколько печальных, разрушенных колоннад. 
Церковь, которую брат Роберта Дрого в свою бытность графом Венозы превратил из 
скромной лангобардской базилики в здание, достойное того, чтобы служить 
усыпальницей де Отвилей, все еще стоит; сохранились и стены другой церкви, 
строительство которой начал Дрого и продолжил Роберт, но ни тот ни другой не 
дожили до его окончания. К сожалению, замечание в путеводителе Бедеккера, 
сделанное в 1883 г., что церковь, где похоронены Отвили, «недавно была 
отреставрирована с весьма сомнительным вкусом», более чем справедливо; немногое 
может сказать нам, как она выглядела, когда папа Николай освятил ее в 1058 г. 
или когда один Отвиль за другим обретали вечный покой под ее сенью. Явно 
подновленное надгробие Альберады, первой жены Роберта, с самоуничижительной 
эпитафией, сводящейся к тому, что, если кто-либо захочет найти ее сына 
Бо-эмунда, найдет его могилу в Каносе, видимо, располагалась в северном нефе, и 
мы (при некотором усилии) можем даже принять предположение Нормана Дугласа, что 
одно из блеклых фресковых пятен на стене слева — портрет Сишельгаиты. Но от 
самого Гвискара осталось еще меньше. Первоначальное надгробие давно исчезло, до 
нас дошла только эпитафия, сохраненная Уильямом Мальмсберийским: «Здесь лежит 
Гвискар, ужас мира, его руками тот, кого германцы, лигурийцы и даже сами 
римляне называли королем, был изгнан из Города. От его гнева ни парфяне, ни 
арабы, ни даже войско македонцев не спасли Алексея, которому оставалось только 
обратиться в бегство, но венецианцам не помогли ни бегство, ни защита океана». 
Исчезли также надгробия Вильгельма, Дрого и Хэмфри. В XVI в. останки четырех 
братьев захоронили под одной плитой, которую и сегодня можно видеть. На ней нет 
надписи. Единственным указанием служит строка из сочинения Вильгельма 
Апулийского, которую можно прочесть на стене: «Город Веноза озарен славой этих 
могил».
        Под нажимом Сишельгаиты Рожер Ворса стал престолонаследником. Ему не 
хотелось оставлять Боэмунда, даже при его состоянии здоровья, в Италии, где бы 
он мог воспользоваться отсутствием единокровного брата и предъявить права на 
власть. Предоставив своим добираться до дома, кто как может, он вернулся вместе 
с матерью, чтобы официально вступить в права владения, в то время как некогда 
мощная армия, безнадежно деморализованная смертью Гвискара и смертельно 
уставшая от Балкан, начала всеобщее отступление, столь же невероятное, сколь и 
недостойное.
        
        Опасения Рожера Борсы не были безосновательными. Бо-эмунд, как мы 
увидим, действительно заявил о своих правах на наследование и, даже будучи 
отвергнут в большей части южной Апулии, оставался серьезной занозой для своего 
сводного брата еще в течение десяти лет, пока не отплыл, чтобы завоевать высшую 
награду — и между прочим бессмертие — в Первый крестовый поход. После этого 
начались новые мятежи — нормандские и лангобардские, и, хотя анемичный молодой 
герцог как-то ухитрялся удерживаться на троне в течение всей своей несчастной 
жизни, упадок герцогства Апулии, который начался со смертью Гвискара, 
продолжался до того дня, когда в 1111 г. его сын также сошел в могилу. К 
счастью, луч света блеснул из Сицилии, но прежде чем мы перейдем к этим 
событиям, следует кор