и в краткую и неубедительную вылазку 
против антипапы Климента, обосновавшегося в Тиволи. Они вернулись 28 июня, а в 
начале июля, сопровождаемый Робером Гвиска-ром и множеством нормандцев и 
сарацин, которые были одновременно его спасением и погибелью, папа выехал из 
Рима в последний раз — самый гордый из понтификов, он почти что бежал из города,
 который его ненавидел. Кавалькада направилась на юг, сперва в Монте-Кассино, 
затем — в Беневен-то, где папу ожидала новость, что Климент III, сразу после 
отъезда Григория, занял престол святого Петра, — и, наконец, в Салерно. Там 
папу поселили во дворце, подобающем его достоинству, и здесь 25 мая 1085 г. он 
умер. Его похоронили в юго-восточной апсиде нового собора, построенного, 
согласно надписи на фасаде, сохранившейся до наших дней, «герцогом Робертом, 
величайшим из завоевателей, на собственные деньги». Папа освятил собор всего за 
несколько недель до смерти, и его надгробие можно видеть там по сей день.
        Невзирая на недоверие ко всему институту папства, которое он нечаянно 
пробудил в последние годы своего понтификата, его достижения оказались более 
значительными, чем он полагал. Он сделал важные шаги на пути к установлению 
верховенства папы в церковной иерархии — практика светских назначений быстро 
вышла из употребления и исчезла полностью в следующем столетии — и даже если он 
не одержал подобной победы над империей, то по крайней мере высказал свои 
требования в такой форме, что их уже нельзя было просто игнорировать. Церковь 
показала зубы; и будущие императоры видели в ней грозную опасность. И все же, 
хотя он до последнего дня надеялся вернуться в Рим во главе армии и отвоевать 
папский престол, Григорий умер если не сломленным, то глубоко разочарованным, и 
его последние слова — «Я любил истину и ненавидел несправедливость, поэтому 
умираю в изгнании» — были горьким прощанием.
        
        Осенью 1085 г. с новым флотом из ста пятидесяти кораблей герцог 
Апулийский вернулся в Грецию. Лишенные его руководства нормандские 
экспедиционные силы были на грани поражения. В течение года Боэмунд умудрялся 
поддерживать боевой дух армии и после двух важных побед при Янине и Арте 
продолжал наступление, так что Македония и большая часть Фессалии оказались под 
его контролем. Но весной 1083 г. Алексей перехитрил его в Лариссе, и после 
этого в войне произошел перелом. Приунывшая, тоскующая по родине, давно не 
получавшая платы, а теперь еще деморализованная огромными вознаграждениями, 
которые Алексей предлагал всем дезертирам, нормандская армия полностью утратила 
боеспособность. Боэмунд был вынужден вернуться в Италию, чтобы добыть еще денег,
 его главные военачальники сдались, как только он исчез из вида; после чего 
венецианский флот отбил Дураццо и Корфу, и к концу года нормандские территории 
ограничивались парой прибрежных островов и узкой полоской берега.
        Прибытие Роберта и всех его сыновей — Боэмунда, Рожера Борсы и Ги, 
доставивших деньги, припасы и значительные подкрепления, воодушевило жалкие 
остатки прежней армии. Хотя Гвискару исполнилось шестьдесят восемь лет, его, 
казалось, не пугала перспектива начать кампанию заново, и он немедленно 
составил план отвоевания Корфу. Плохая погода задержала его корабли в Бутринто 
до ноября, а когда, наконец, они смогли выйти в море, путь им преградил 
объединенный греческий и венецианский флот. Нормандцы в течение трех дней 
дважды потерпели сокрушительное поражение, и их потери были настолько велики, 
что венецианцы отправили на родину гонцов в шлюпках с известием о победе. 
Теперь, однако, настала их очередь расплачиваться за то, что они недооценили 
Гвискара. После двух предшествующих столкновений немногие из кораблей Роберта 
вообще держали на воде, не говоря уже о том, чтобы ввязаться в третью битву. Но,
 увидев шлюпки, исчезающие за горизонтом, и поняв, что сейчас есть возможность 
застать врага врасплох, Роберт быстро собрал все свои суда, которые еще были на 
плаву, и повел свой потрепанный флот в решающую атаку. Он рассчитал точно. 
Венецианцы устали и не были готовы к бою; кроме того, тяжелые галеры, 
освобожденные от балласта и припасов, так высоко сидели в воде, что, когда в 
ходе битвы все воины и команда скапливались у одного борта, многие суда 
переворачивались. (Анна оценивает потери венецианцев и тринадцать тысяч человек 
и описывает скорее с патологическим удовольствием, нежели с исторической 
точностью увечья, которые Гвискар причинил двум с половиной тысячам своих 
пленников.) Корфу пал. Нормандские воины, расположившиеся на зимние квартиры на 
материке, чтобы починить свои корабли и приготовиться к кампании следующего 
года, были радостны и полны надежд61.
        Но зимой появился новый враг, более жестокий, чем венецианцы и 
византийцы, вместе взятые, который положил конец не только экспедиции, но и 
тому, что Шаландон называет «первым, героическим периодом истории нормандцев в 
Италии». Это была эпидемия, возможно, тифа, и она губила людей немилосердно. 
Даже тем, кто выздоравливали, требовалось много недель, чтобы прийти в себя, и 
к весне пятьсот рыцарей умерло, а большая часть армии Роберта была обессилена. 
Однако даже теперь Гвискар не терял бодрости и уверенности. В его собственной 
семье заболел только Боэмунд — в соответствии со странной традицией, по которой 
мор поражает самых сильных, — которого отослали в Бари поправляться; в начале 
лета, решив вновь начать наступление, Роберт отправил Рожера Ворсу с передовыми 
силами занять Кефалонию.
        Спустя несколько недель сам Гвискар собрался присоединиться к сыну, но 
по дороге на юг почувствовал, что и его настигла ужасная болезнь. К тому 
моменту, когда корабль достиг мыса Атер — самой северной оконечности острова, 
Гвискар был безнадежно болен. Уже не оставалось времени, чтобы плыть вдоль 
побережья туда, где его ждал сын, судно стало на якорь в маленькой бухте, до 
сих пор называемой в память о Роберте Фискардо. Здесь он и умер спустя шесть 
дней — 17 июля 1085 г. Верная Сишельгаита была рядом с ним. Он пережил папу 
Григория примерно на два месяца.