и тут ежедневно, утром и вечером, он расточал перед самыми мелкими 
ремесленниками Каппадокии все сокровища своего красноречия, получившего 
блестящую отделку в Афинах и возбуждавшего такой восторг в риторе Либании. Темы 
для своих проповедей он выбирал обыкновенно самые простые: чаще всего это было 
какое-нибудь происшествие дня, известное всем присутствующим. Его красноречие, 
пользуясь подобной темой, умело производить поразительные эффекты. При этом не 
запрещалось прерывать речь епископа. Когда слушателям казалось, что что-нибудь 
опущено или недостаточно разъяснено, они заявляли об этом, и Василий охотно 
возвращался к указанному вопросу.
Семь или восемь раз в год, в дни, посвященные памяти мучеников, которых 
особенно чтили в этой местности, великие торжества собирали чуть не все 
население провинции. Со всех сторон стекался простой народ, священники и даже 
епископы то к гробницам сорока мучеников, которых Максимин замучил в одну 
зимнюю ночь, то к ключу, появившемуся на месте казни св. девы Иулитты. Здесь 
Василий праздновал торжество силы Божьей, проявившееся в человеческой слабости.
Начавшийся в церкви разговор между Василием и его паствой продолжался у дверей 
храма, на площади народной, в епископском доме, который оставался открытым во 
все часы дня. Сюда все приходили советоваться с епископом, кто о своих 
обязанностях, кто о печалях, а кто даже о своих житейских делах.
Эти постоянные сношения поддерживались и на расстоянии путем очень оживленной 
переписки, которую Василий вел с самыми отдаленными пунктами своей епархии, 
провинции и даже всей Малой Азии. До нас дошло не менее 350 подлинных писем 
Василия, трактующих самые разнообразные вопросы. Многие из них посвящены 
духовному руководству; в других — главное место занимают разные злобы дня, 
заботы об управлении, душевные излияния. В этих письмах виден человек больше 
даже, чем епископ, можно даже сказать государственный и, пожалуй, светский 
человек; в них совершенно естественно

 

581
 
звучит властный тон, тон человека, привыкшего заниматься важными делами и жить 
среди высшего общества. Кому бы ни писал Василий — сенатору, префекту, матроне 
или знаменитому оратору, — всем он брат во Христе и, кроме того, высший по уму 
и образованию и, по крайней мере, равный по рождению. Магистраты — его товарищи 
по школе, пользующиеся милостью императора полководцы — друзья детства. Он 
по-прежнему является покровителем их семей, духовным наставником и 
руководителем их жен и дочерей. Если он не окружен ликторами, как они, или не 
стоит во главе легиона, то лишь потому, что соблазнился иной, высшей славой: 
это вовсе не значит, что у него не хватило для этого влияния или заслуг.
Магистраты не только знакомы с Василием, но часто обязаны ему своим положением: 
это он уговорил их принять должность, от которой их удерживали разные 
соображения и щепетильность, он защищал их от клеветы перед начальством. 
Василий относится с почтением к гражданской власти, как к Божьему установлению; 
но он считал себя вправе руководить деятельностью этой власти на основании 
начал, сообразных с духом Евангелия.
Его переписка с знатными семьями его епархии представляет собой большей частью 
обмен советами и любезностями. В своих письмах он часто просит денег на 
церковные нужды, мулов для перевозки, вина для своих рабочих. Но если он 
встречает противоречие своим законным требованиям, или если кто-нибудь 
уклоняется с пути, определенного божественными указаниями, тон его писем тотчас 
же повышается, и его упреки не останавливаются тогда ни перед каким 
общественным положением. Иногда дело доходит даже до торжественного отлучения, 
которое ставит ослушника вне религиозной общины и почти вне гражданского 
общества. Вот в каких выражениях писал он одной богатой матроне, с которой у 
него возникли пререкания: «Мне нечего говорить о вашей дерзости, и я лучше 
умолчу о ней: пусть нас рассудит Высший Судья, который наказывает всякую 
несправедливость. Тщетно богач стал бы раздавать милостыню более обильную, чем 
песок морской: раз он попирает справедливость, он губит свою душу. Если Бог 
требует от людей жертв для себя, то, я думаю, не потому, чтобы он нуждался в 
наших дарах. Подумайте же о последнем дне, а от поучений будьте добры избавить 
меня, так как я знаю побольше вашего».
Василий с большим интересом относился к молодым людям, к их занятиям, к 
развитию их умственных и душевных способностей. Небольшой трактат, обращенный 
специально к цезарейским школьникам, начинается так: «Очень многое, дети мои, 
заставляет меня сообщить вам то, что я считаю лучшим и самым полезным для вас. 
Я долго жил и много испытал; житейские треволнения, источник всякого опыта и 
знания, дали мне достаточное понимание человеческих дел для того, чтобы я мог 
указать самый надежный

 

582
 
путь тем, которые только начинают жизненное поприще. После ваших родителей 
ближе всего к вам я. Я люблю вас не меньше отцов, да и вы, если не ошибаюсь, 
находясь около меня, не скучаете по вашим родителям. Каждый день вы занимаетесь 
со многими учителями; вы находитесь в сношении с лучшими из древних и 
сообщаетесь с ними при помощи их творений. Но не удивляйтесь, если я вам скажу, 
что опять-таки возле меня вы можете получить больше всего пользы. Я хочу именно 
дать вам совет не отдаваться совершенно в руки ваших учителей, как кормчих 
вашей житей