бли по обвинению в прелюбодеянии. Самыми известным 
из них были Харита и Флавиана; последняя отведена была на казнь без всякой 
одежды. Впрочем, палач, допустивший такое оскорбление женщины, был в наказание 
сожжен живьем.
Два сенатора, Пафий и Корнелий, сознавшиеся оба в том, что с помощью яда 
совершили преступления, были казнены по приказу Максимина. Та же участь 
постигла и прокуратора монеты [1]. Серик и Абсолий были забиты до смерти 
ударами свинцовых гирек, привязанных к ремням. Чтобы исторгнуть у них признание,
 Максимин обещал им, что ни железо, ни огонь не будут пущены в ход против них...


__________
[1] «Прокуратор монеты» — чиновник, заведующий монетным двором. — Ред.
 

551
 
Говорят, что из одного бокового окна претория всегда висела бичевка, которая 
служила Максимину для приема всевозможных доносов. Как бы малоосновательны они 
не были, всегда можно было сгубить кого-нибудь. Однажды он притворился, что 
выгнал двух своих служителей My циана и Барбара, отъявленных плутов. Они 
выдавали себя за жертв произвола, жаловались на жестокость своего господина, 
всюду рассказывали, что обвиняемым остается одно средство спасения: впутать в 
дело как можно больше знатных лиц. Чем больше будет доносов, говорили они, тем 
скорее все будут освобождены.
Террористическое управление продолжалось; арестам и счет потеряли. Знатные до 
того были напуганы, что уже одним своим видом выдавали внутреннее беспокойство. 
Впрочем, трудно упрекать их за то, что они до земли сгибались перед 
притеснителем: ведь им ежеминутно приходилось слышать, как этот озверелый 
разбойник кричал, что никто не может считаться невинным без его воли.
(Аммиан Марцеллин, XXVIII, гл. 1).

Глава XVI. ХРИСТИАНСТВО
1. Положение христиан в языческом обществе
Те, кто изучал историю христианской церкви первых веков, знакомы с древними 
правилами, которыми должны были руководствоваться в своем поведении верующие, 
правилами, сформулированными Тертуллианом с таким ригоризмом: удаляться от 
язычников, не присутствовать на их праздничных торжествах, избегать их пиров, 
собраний, даже рынков, насколько это позволяет необходимость удовлетворять 
ежедневные потребности; принимать пищу, разговаривать, вообще жить только между 
собой, не носить оружия, уклоняться от всяких общественных должностей, — только 
при исполнении всех этих условий может быть достигнуто то совершенство, о 
котором мечтают христиане.
Но мы имеем здесь, большей частью, лишь чисто теоретические положения, и если 
некоторым и удавалось исполнять эти стеснительные правила, ни разу не нарушая 
их, то таких людей, во всяком случае, было очень мало, так как никакое 
человеческое общество, каким бы совершенным мы его ни представляли, не может, 
конечно, состоять сплошь из исключительных существ. Сам Тертуллиан признает это 
в своем ответе язычникам на их упреки, что христиане бесполезны в государстве: 
«Мы не отделяемся от мира; в качестве моряков, солдат, земледельцев, торговцев 
и покупателей, художников и ремесленников мы живем так же, как и вы, и в 
постоянных

 

553
 
сношениях с вами; излишеств и злоупотреблений — вот только чего мы избегаем».
Итак, христиане постоянно сталкивались с язычниками, и благодаря этим 
беспрестанным сношениям им часто приходилось видеть, слышать и даже подчиняться 
многому такому, что их верования осуждали. Вот один из этих людей сталкивается 
с сакраментальными формами договора: ему нужно занять денег, но претор — 
идолопоклонник, а при договоре приходится давать клятву; язычник клянется, 
христианин же, не желая выдавать тайны своего вероисповедания, хранит молчание 
и ограничивается письменным согласием. «Господь, — говорит он себе, — запретил 
всякую клятву, и я повинуюсь этому; но о писании ничего не сказано». Тертуллиан 
возмущается этим и грозит: «Ты преклонился, — говорит он заемщику, — перед 
языческими богами тем, что не протестовал при этом». Страх, прибавляет он, 
замкнул уста верующих. Подобная же слабость заставит христианина потом явиться 
на языческие торжества: на жертвоприношения, священные пиршества, игры в цирке, 
где толпа так часто кричит: «Смерть христианам!» Чтобы не подвергнуться 
насилиям разъяренной черни, он во время общественных празднеств зажжет 
иллюминацию у своих дверей и украсит их лаврами.
И не один только страх заставляет его совершить действия, осуждаемые его 
религией. К вере во Христа обратились многие художники и рабочие: скульпторы, 
живописцы, штукатуры, чеканщики, лепщики, золотильщики, вышивальщики, — все они 
делают изображения ложных богов и украшают их: «Разве мы можем, — говорят они, 
— отказываться от ремесла, которое нас кормит? Ведь делать идолов — не значит 
служить им». По поводу таких уклонений со стороны рабочих и художников церковь 
все чаще и чаще повторяла свои поучения и советы: «Прекратите такие работы, — 
говорила она им, — если не хотите погубить свои души. У вас не будет недостатка 
в другой работе. Гораздо лучше делать мебель или металлические сосуды, чем 
ваять или лить статую Марса».
Как преподавать литературу, не называя имен богов, не говоря ничего об их 
генеалогии, атрибутах, мифах и этим самым не воздавая им поклонения? Как, 
прибавляет к этому Тертуллиан со своей обычной резкостью, как вести торговлю и 
не быть жадным, не лгать, не продать никогда ни