ем моим
хребет гнули.  Однако он правду говорит, что я ему служил, - да, служил, и
под  его  плетью  спина  моя  окровавилась,  что  я  ему  еще,  даст  бог,
припомню!..  А Меллеховичем я назвался,  чтоб его преследований избегнуть.
Но  теперь,  хотя давно мог  в  Крым сбежать,  второй своей отчизне служу,
живота не жалея,  стало быть,  ничей я, а вернее, гетманов. Мой отец ханам
сродни,  в Крыму меня богатства ждали и роскошь,  но я, не боясь унижений,
здесь остался,  потому что люблю эту отчизну, и пана гетмана люблю, и тех,
кто меня никогда презрением не унизил.
     При этих словах он  поклонился Володыёвскому,  поклонился Басе -  так
низко,  что едва не коснулся головою ее колен,  -  а  больше ни на кого не
взглянул и, взяв под мышку саблю, вышел.
     С минуту еще продолжалось молчание; первым его нарушил Заглоба:
     - Ха! Где пан Снитко? Говорил я, что Азья этот волком смотрит, а он и
есть волчий сын!
     - Он сын льва!  -  возразил ему Володыёвский. - И кто знает, не пошел
ли в отца!
     - Тысяча чертей!  А ваши милости заметили, как у него зубы сверкали -
в точности как у старого Тугай-бея,  когда тот в ярость впадал!  -  сказал
Мушальский.  - Я б его по одному этому узнал - папашу мне не раз случалось
видеть.
     - Но уж не столько, сколько мне! - вставил Заглоба.
     - Теперь  понятно,  -  отозвался пан  Богуш,  -  почему его  липеки и
черемисы так уважают. Для них Тугай-беево имя свято. Боже правый! Да скажи
этот человек слово,  они все до единого к  султану на службу перейдут.  Он
еще на нас их поведет!
     - Этого он  не сделает,  -  возразил Володыёвский.  -  Насчет любви к
гетману и отчизне -  не пустые слова,  иначе зачем бы ему нам служить:  он
мог в  Крым уйти и  там как сыр в  масле кататься.  У  нас-то  ему ох  как
несладко бывало!
     - Да,  не сделает,  - повторил Богуш. - Хотел бы, давно б уже сделал.
Ничто ему не мешало.
     - Больше того,  -  добавил Ненашинец,  -  теперь я верю,  что он этих
предателей-ротмистров обратно на сторону Речи Посполитой перетянет.
     - Пан Нововейский,  -  спросил вдруг Заглоба,  - а кабы твоей милости
известно было,  что это Тугай-беевич, возможно бы, ты, того... возможно б,
ты так... а?
     - Я б тогда вместо трехсот тысячу триста плетей  приказал  ему  дать.
Разрази меня гром,  если б я поступил иначе! Странно мне, любезные судари,
отчего он,  будучи Тугай-беевым отродьем,  в Крым не сбежал. Разве что сам
узнал недавно,  а у меня еще ни сном ни духом не ведал.  Странно, доложу я
вам,  странно;  не верьте вы ему,  бога ради! Я ж его дольше вашего знаю и
одно могу сказать:  сатана не столь коварен, бешеный пес не столь неистов,
волк не так жесток и злобен,  как  этот  человек.  Он  еще  тут  нам  всем
покажет!
     - Да ты что, сударь! - воскликнул Мушальский. - Мы его в деле видели:
под Кальником, под Уманью, под Брацлавом да еще в сотне сражений...
     - Он своих обид не простит! Мстить будет.
     - А сегодня как Азбовых головорезов отделал! Чепуху говоришь, сударь!
     У Баси лицо пылало - до того ее взволновала история с Меллеховичем. А
поскольку ей хотелось,  чтоб и конец был достоин начала, она, толкая в бок
Эву Нововейскую, шептала той на ухо:
     - Эвка, а тебе он нравился? Не запирайся, скажи честно! Нравился, да?
И  до сих пор нравится?  Ну конечно,  я уверена!  От меня хоть не скрывай.
Кому ж  еще открыться,  как не  мне,  женщине?  Он чуть ли не королевского
рода!  Пан гетман ему не одну,  а десять бумаг на шляхетство выправит. Пан
Нововейский не  станет противиться.  Да  и  Азья наверняка к  тебе чувство
сохранил!  Уж я знаю,  знаю. Не бойся! Он мне доверяет. Я его сей же час и
допрошу.  Как  миленький все расскажет.  Сильно ты  его любила?  И  сейчас
любишь?
     У панны Нововейской голова кругом шла.  Когда Азья впервые выказал ей
сердечную склонность,  она была почти еще ребенком,  а потом, много лет не
видя его, перестала о нем думать. В памяти ее остался пылкий подросток, то
ли товарищ брата, то ли простой слуга. Но теперь перед нею предстал удалой
молодец,  красивый и  грозный,  как сокол,  знаменитый наездник и  офицер,
притом отпрыск хоть и  чужестранного,  но  княжеского рода.  Потому и  она
взглянула на юного Азью другими глазами,  а вид его не только ее ошеломил,
но  и  ослепил и  восхитил безмерно.  В  девушке пробудились воспоминания.
Нельзя  сказать,  что  в  ее  сердце  мгновенно вспыхнула любовь  к  этому
молодцу, но оно немедля исполнилось сладкой готовностью любить.
     Бася,  не  добившись от Эвы толку,  увела ее вместе с  Зосей Боской в
боковую светелку и там снова на нее насела:
     - Эвка! А ну, говори быстро! Быстренько! Люб он тебе?
     У  Эвы  ланиты  пылали жарким румянцем.  В  жилах  этой  чернокосой и
черноокой паненки  текла  горячая кровь,  при  всяком  упоминании о