юбви
волною ударявшая ей в лицо.
     - Эвка! Любишь его? - в десятый раз повторила Бася.
     - Не знаю, - после минутного колебания ответила панна Нововейская.
     - Однако и <нет> не говоришь?  Хо-хо!  Все ясно!  Не спорь!  Я первая
сказала Михалу,  что люблю его,  - и ничего! И правильно! Вы, должно быть,
прежде ужасно друг друга любили!  Ха!  Теперь мне все понятно!  Это он  по
тебе тосковал,  оттого и  ходил вечно угрюмый,  как  волк.  Чуть не  зачах
солдатик! Рассказывай, что промежду вас было!
     - Он  мне  в  сенях  сказал,  что  меня  любит,  -  прошептала  панна
Нововейская.
     - В сенях!.. Вот те на!.. Ну, а потом?
     - Потом схватил и стал целовать, - еще тише продолжала девушка.
     - Ай да Меллехович! А ты что?
     - А я боялась кричать.
     - Кричать  боялась!  Зоська!  Ты  слышишь?..  Когда  же  ваша  любовь
открылась?
     - Отец пришел и сразу его чеканом,  потом меня побил,  а его приказал
высечь - он две недели в лежку лежал!
     Тут панна Нововейская расплакалась -  отчасти от  жалости к  себе,  а
отчасти от  смущения.  Лазоревые глазки  чувствительной Зоси  Боской  тоже
мгновенно наполнились слезами, Бася же принялась утешать Эвку:
     - Все будет хорошо,  я  сама об этом позабочусь!  И Михала в это дело
втравлю,  и пана Заглобу.  Уж я их уговорю,  не сомневайся! У пана Заглобы
ума палата,  перед ним никто не устоит.  Ты его не знаешь! Кончай плакать,
Эвка, ужинать пора...
     Меллеховича за ужином не было.  Он сидел в своей горнице и подогревал
на  очаге  горелку с  медом,  а  подогрев,  переливал в  сосуд  поменьше и
потягивал, заедая сухарями.
     Поздней уже ночью к  нему пришел пан Богуш,  чтобы обсудить последние
новости.
     Татарин усадил гостя на табурет,  обитый овчиной,  и,  поставив перед
ним полную чарку горячего напитка, спросил:
     - Пан Нововейский по-прежнему во мне холопа своего видит?
     - Об этом уже и речи нет,  - ответил подстолий новогрудский. - Скорей
бы уж пан Ненашинец мог на тебя свои права заявить,  но и  ему ты ненужен:
сестра его  либо  померла,  либо  давно  со  своей судьбой смирилась.  Пан
Нововейский не  знал,  кто такой,  когда наказывал за амуры с  дочерью.  А
теперь и  он точно оглоушенный ходит:  отец твой хоть и много зла причинил
нашей отчизне, но воитель был превосходный, да и кровь - она всегда кровь.
Господи!  Тебя здесь никто пальцем не  тронет,  покуда ты отечеству честно
служишь, к тому ж у тебя кругом друзья.
     - А почему бы мне не служить честно?  -  сказал в ответ Азья.  - Отец
мой громил вас, но он неверный был, а я исповедую Христову веру.
     - Вот-вот!  То-то и оно!  Тебе уже нельзя в Крым возвращаться,  разве
что от веры откажешься,  но тогда и вечного спасения будешь лишен, а этого
никакими земными  благами,  никакими высокими званиями не  возместить.  По
правде говоря,  ты  и  пану  Ненашинцу,  и  пану  Нововейскому должен быть
благодарен:  первый тебя из басурманских лап вытащил,  а второй воспитал в
истинной вере.
     На что Азья сказал:
     - Знаю,  что у них в долгу,  и постараюсь этот долг сполна отдать.  И
благодетелей у  меня  здесь тьма,  как  ваша  милость справедливо изволили
заметить!
     - Чего губы кривишь? Посчитай сам, сколькие к тебе расположены.
     - Его  милость пан  гетман ваша милость в  первую очередь;  это я  до
смерти повторять не устану. Кто еще, не знаю...
     - А здешний комендант? Думаешь, он бы тебя кому-нибудь выдал, даже не
будь ты Тугай-беев сын? А она? Пани Володыёвская! Я слышал, как она о тебе
за ужином говорила... Ба! Да еще до того, как Нововейский тебя узнал, она,
не раздумывая,  за тебя вступилась! Пан Володыёвский ради жены все сделать
готов,  он в ней души не чает,  а она тебя любит,  как сестра.  Весь вечер
твое имя у нее с уст не сходило...
     Молодой татарин внезапно опустил голову и  принялся дуть на дымящийся
напиток в кружке;  когда он при этом выпятил синеватые свои губы, лицо его
сделалось таким татарским, что Богуш, не удержавшись, сказал:
     - Черт,  до  чего ты  сейчас на  старого Тугай-бея похож -  бывают же
такие чудеса на свете! Я ведь отца твоего отлично знал, и у хана при дворе
видывал,  и  на  бранном поле,  да  и  в  становье его по меньшей мере раз
двадцать ездил.
     - Благослови господи всех,  кто по справедливости живет,  а обидчиков
пусть мор передушит! - ответил Азья. - Здоровье гетмана!
     Богуш выпил и сказал:
     - Здоровья ему и долголетия!  Мы его не оставим.  Хоть и немного нас,
зато  все  настоящие солдаты.  Даст бог,  не  уступим дармоедам этим,  что
только и  умеют в сеймиках языком молоть да обвинять пана гетмана в измене
королю.  Бездельники!  Мы в степях денно и нощно неприятелю отпор даем,  а
они горшки с бигосом да с пшенной кашей за собою возят,  барабанят ложками
по  дну.  Вот какая у  них работа!  Пан гетман посланца за посланцем шлет,
помощи  для