ейского своими железными пальцами,
сказал:
     - Я тебя, сударь, не знаю! Ты кто таков?!
     И  с  силой оттолкнул Нововейского,  так что тот отлетел на  середину
горницы.
     Несколько времени шляхтич от  ярости не  мог вымолвить ни слова,  но,
переведя дыхание, разразился криком:
     - Сударь!  Пан  комендант!  Это  мой человек,  к  тому же  беглый!  С
малолетства у меня в доме!.. Отпирается, каналья! Холоп мой! Эва! Кто это?
Говори!
     - Азья! - пролепетала, дрожа всем телом, Эва.
     Меллехович даже  на  нее  не  взглянул.  Его  взор  был  устремлен на
Нововейского: раздувая ноздри, он с неописуемой ненавистью пожирал глазами
старого шляхтича,  сжимая в кулаке рукоятку ножа.  От движения ноздрей усы
его встопорщились,  и из-под них показались поблескивающие белые клыки - в
точности как у разъяренного зверя.
     Офицеры обступили их.  Бася  подскочила и  встала между Нововейским и
Меллеховичем.
     - Что это значит? - спросила она, нахмуря брови.
     Вид ее несколько успокоил противников.
     - Пан комендант,  -  сказал Нововейский,  -  это мой человек по имени
Азья - и беглец. С молодых лет я на Украине в войске служил, там в степи и
подобрал его,  полуживого, и взял к себе. Из татар он. Двадцать лет в моем
доме воспитывался,  учился вместе с сыном.  Когда сын убежал,  в хозяйстве
мне подсоблял,  пока не  вздумал завести шашни с  Эвкой,  да  я  заметил и
приказал его высеч, а вскорости он удрал. Как он здесь у вас зовется?
     - Меллехович!
     - Придумал,  значит,  себе прозвище.  Его Азья звать, просто Азья. Он
говорит, что меня не знает, зато я его знаю, и Эвка тоже.
     - О господи!  - сказала Бася. - Да ведь сын твоей милости его сто раз
видел. Как же он его не узнал?
     - Сын-то мог не узнать: когда он из дому сбежал, им обоим шестнадцати
не было,  а  этот,  еще шесть лет у меня прожив,  конечно же,  переменился
сильно - и сам вытянулся, и усы отросли. Однако ж Эвка сразу его признала.
Надеюсь, вы скорей шляхтичу поверите, нежели приблудному крымчаку.
     - Пан Меллехович -  гетманов офицер,  -  сказала Бася,  -  мы к  нему
касательства не имеем!
     - Позволь,  сударь,  я  его расспрошу.  Audiatur et  altera pars*,  -
промолвил маленький рыцарь.
     _______________
          * Следует выслушать и другую сторону (лат.).

     - Пан Меллехович!  - со злостью вскричал Нововейский. - Какой он пан!
Он мой холоп,  назвавшийся чужим именем. Завтра я этого пана в помощники к
писарю поставлю,  а послезавтра прикажу пана выпороть,  и сам гетман мне в
том не помешает. Я шляхтич и свои права знаю!
     На что пан Михал, пошевелив усиками, ответил уже резче:
     - А я не только шляхтич,  но еще и полковник, и свои права тоже знаю.
С  человеком своим можешь судом ведаться,  можешь у гетмана справедливости
искать, но здесь я распоряжаюсь, я, и никто другой!
     Нововейский сразу умерил пыл,  вспомнив,  что имеет дело не  просто с
комендантом гарнизона,  но и  с  начальником собственного сына,  и  притом
наизнаменитейшим во всей Речи Посполитой рыцарем.
     - Пан полковник, - сказал он уже более сдержанно, - против твоей воли
забирать его не  стану,  но права свои,  в  каковых не изволь сомневаться,
докажу.
     - Ну, а что ты, Меллехович, скажешь? - спросил Володыёвский.
     Татарин молчал, уставив глаза в землю.
     - Зовут-то тебя Азья, это мы все знаем! - добавил маленький рыцарь.
     - Да зачем доказательства искать!  -  воскликнул Нововейский. - Ежели
это мой человек, у него на груди наколоты синие рыбы!
     Услыхав это,  пан  Ненашинец широко раскрыл глаза  и  разинул рот,  а
затем, схватившись за голову, закричал:
     - Азья Тугай-беевич!
     Все взоры обратились на него, а он только повторял, дрожа всем телом,
словно старые его раны вновь открылись:
     - Это мой ясырь! Тугай-беевич! Боже правый! Это он!
     А  молодой  татарин гордо  вскинул голову,  обвел  собравшихся диким,
звериным взглядом и вдруг, разорвав жупан на широкой груди, сказал:
     - Вот они, синие рыбы!.. Я сын Тугай-бея!..


                               ГЛАВА XXVIII

     Все замолчали -  такое впечатление произвело имя страшного воина. Это
он вместе с грозным Хмельницким сотрясал устои Речи Посполитой;  он пролил
море польской крови;  он истоптал копытами своих лошадей Украину,  Волынь,
Подолье и  галицкие земли,  обращал в руины замки и города,  предавал огню
веси,  десятки тысяч людей угнал в полон. И вот теперь сын такого человека
стоял в доме коменданта хрептевского гарнизона и говорил собравшимся прямо
в  глаза:   <У  меня  на  груди  синие  рыбы,   я  Азья,  плоть  от  плоти
Тугай-беевой>.  Но  столь велико было в  те  времена почтение к  знатности
рода,  что,  несмотря на страх,  невольно вспыхнувший в сердцах воинов при
звуках имени прославленного мурзы,  Меллехович вырос в  их глазах,  словно
восприял величие своего отца.
     Итак,  все взирали на него с изумлением, и в особенности женщины, для
которых нет  ничего притягательнее таинственности;  Меллехович же,  словно
признание возвысило его и  в собственных глазах,  стоял с надменным видом,
даже головы не склонив. Наконец он заговорил:
     - Шляхтич сей,  -  тут он указал на Нововейского,  - твердит, будто я
его слуга,  а  я  ему на  это скажу,  что почище него перед родите