я.  Было у
меня под началом сто человек из хоругви пана Неводовского,  и частенько мы
с ними,  отделившись от остальных,  жгли,  рубили головы,  вешали...  Сами
помните,  какое было  время.  Жгли и  рубили головы татары,  которых Хмель
призвал на  подмогу,  жгли и  рубили головы польские войска.  И  казаки за
собой только воду и землю оставляли,  еще больше свирепствуя,  нежели мы и
татары. Ничего нет страшнее братоубийственной войны... Что были за времена
- словами не передать; одно скажу: и мы, и они скорее на бешеных псов, чем
на людей, походили...
     Однажды наш  отряд  получил известие,  что  мятежный сброд  осадил  в
крепостце пана Русецкого.  Меня с моими людьми послали ему на выручку.  Но
мы  пришли слишком поздно.  От  крепостцы уже следа не осталось.  Однако я
настиг пьяное мужичье и  почти всех  положил на  месте,  лишь  малая часть
попряталась в  хлебах;  этих я  приказал взять живьем,  чтоб для острастки
повесить.  Но где,  на чем?  Задумать было легче,  чем исполнить;  во всей
деревне ни деревца не осталось, даже дикие груши, росшие кое-где на межах,
валялись срубленные.  Виселицы ставить -  времени нет,  да  и  лесов нигде
поблизости не видно, край-то степной. Что делать? Беру я своих пленников и
иду.  Попадется,  думаю,  где-нибудь  по  дороге  раскидистый дубок.  Милю
проходим,  другую - кругом ровная степь, пусто, хоть шаром покати. Наконец
натыкаемся на развалины какой-то деревушки,  а  дело уже шло к  вечеру;  я
смотрю туда-сюда: везде головешки да седой пепел; опять ничего! Ан нет: на
маленьком взгорочке распятие  уцелело,  крест  большой,  дубовый,  видать,
недавно поставленный -  дерево  нисколько еще  не  почернело и  при  свете
вечерней зари сверкало,  словно объятое пламенем.  Христос на  нем  был из
жести вырезан и искусно раскрашен:  лишь зайдя сбоку,  можно было увидеть,
что жесть эта тоньше пальца,  и на кресте не настоящее тело висит;  ну,  а
если  спереди  глядеть -  лицо  как  живое,  чуть  только  побледневшее от
страданий,  и  терновый  венец,  и  очи,  с  превеликой тоской  и  печалью
обращенные к небу.
     Увидел я тот крест, и в голове у меня мелькнуло: <Вот дерево, другого
не будет>,  - но тотчас самому страшно стало. Во имя отца и сына! Не стану
же  я  их  на  кресте вешать!  Но,  думаю,  отчего бы  не потешить Христа,
приказав у  него  на  глазах срубить головы тем,  которые столько невинной
крови пролили,  и говорю:  <Господи,  да помстится тебе,  что это те самые
иудеи,  которые тебя на кресте распяли: они их ничуть не лучше>. И велел я
брать по одному пленнику,  приводить на курган к распятию и у его подножья
сносить им головы.  Были среди них седовласые старики и мальчишки безусые.
Привели первого,  он ко мне:  <Ради Христа, ради его крестных мук, помилуй
пан!> А я на это: <По шее его!> Драгун размахнулся, и покатилась голова...
Другого привели,  он то же самое: <Ради Христа милосердного, помилуй!> А я
опять:  <По шее его!> Так же и с третьим,  с четвертым,  с пятым; всего их
было четырнадцать,  и каждый меня заклинал именем Христовым...  Уже и заря
погасла,  пока  мы  управились.  Приказал я  положить мертвые тела  вокруг
распятия...  Глупец!  Думал, вид их будет приятен сыну божьему, они же еще
несколько времени то руками,  то ногами дергали,  и нет-нет который-нибудь
вскинется,  точно вытащенная из  воды  рыба;  впрочем,  недолго страдальцы
корячились,  вскоре  жизнь  оставила  обезглавленные тела,  и  лежали  они
кружком недвижно.
     Меж тем темнота сделалась кромешная,  и  решил я тут же расположиться
на  ночлег,  хотя костров разводить было не  из чего.  Ночь господь послал
теплую, и люди мои с охотою улеглись на попоны, я же пошел еще к распятию,
чтобы  у  ног  всевышнего прочитать  <Отче  наш>  и  препоручить себя  его
милосердию.  Думал,  молитва моя с  особой благосклонностью будет принята,
поскольку день я провел в трудах и содеянное почитал своей заслугою.
     Часто солдат,  утомившись в походе,  засыпает,  не дочитавши вечерней
молитвы.  Так случилось и со мной.  Драгуны,  видя, что я стою на коленях,
прислонясь  головой  к  кресту,  решили:  я  в  благочестивые  размышления
погружен,  и  никто не  пытался их  нарушить;  на  самом же деле глаза мои
мгновенно сомкнулись, и странный сон снизошел на меня от того распятия. Не
скажу,  что мне было послано видение:  я  и  был,  и есмь этого недостоин,
однако,  крепко уснув,  видел я,  словно наяву, от начала до конца страсти
господни...  Видел мучения невинного агнца,  и  сердце мое смягчилось,  из
очей  брызнули  слезы,  и  безмерная жалость  стеснила душу.  <Господи,  -
говорю,  -  есть у меня сотня добрых молодцев. Хочешь посмотреть, какова в
деле наша конница?  Ки