ни только головой,  а я этих вражьих сынов, палачей
твоих,  вмиг в  куски изрублю саблями>.  Едва я так сказал,  видение вдруг
рассеялось, остался один только крест, а на нем Христос, кровавыми слезами
плачущий...  Обнял я  подножье святого древа и  тоже зарыдал.  Сколько это
продолжалось,  не  знаю,  но спустя какое-то время,  немного успокоившись,
опять говорю:  <Господи!  Проповедовал же ты свое святое ученье закоснелым
иудеям,  так ведь?  Ну что б тебе было из Палестины в нашу Речь Посполитую
прийти - уж мы бы тебя к кресту приколачивать не стали, а приняли ласково,
всяческим  одарили  добром  и  шляхетское  звание  пожаловали  для  вящего
умножения  божественной  твоей  славы.   Почему  ты  таково  не  поступил,
господи?>
     С этими словами поднимаю я глаза (не забывайте,  это все во сне было)
и  что же вижу?  Господь наш глядит на меня сурово,  брови хмурит и  вдруг
отвечает громовым голосом: <Дешево ныне шляхетство ваше: во время шведской
войны любой мещанин мог себе убить;  но  не в  том дело!  Вы со смутьянами
друг друга стоите, и они, и вы хуже иудеев, ибо каждый день меня на кресте
распинаете...  Разве я  не наказал вам даже врагов своих любить и  вины им
прощать,  а вы,  точно дикие звери,  растерзать готовы друг друга?  На что
взирая,  я муку терплю невыносимую.  А ты сам,  ты, который меня у палачей
отбить хотел,  а  потом в Речь Посполитую зазывал,  -  что ты сделал?  Вон
трупы вкруг моего креста лежат,  и  подножье кровью обрызгано,  а  ведь то
были невинные люди -  иные совсем еще юные,  а иные, небогатые умом, точно
глупые овцы вслепую за  другими пошли.  Оказал ты  им  милосердие,  судил,
прежде чем предать смерти? Нет! Ты велел им всем головы снести и еще думал
меня этим порадовать.  Поистине одно дело бранить и  наказывать,  как отец
наказывает сына,  как  старший брат  бранит  младшего,  и  совсем другое -
мстить,  карать без суда,  не зная меры в наказаниях и жестокости. До того
уже  дошло,  что  на  этой  земле  волки милосерднее людей,  травы исходят
кровавой росой,  ветры не  веют,  а  воют,  реки  слезами полнятся и  люди
простирают руки к смерти, восклицая: <Спасительница наша!>
     <Господи?  -  вскричал я.  - Неужто они лучше нас? Кто самые страшные
творил жестокости? Кто басурман призвал?..>
     <Любите их,  даже карая, - ответил господь, - и тогда пелена спадет у
них с  глаз,  ожесточение покинет сердца и милосердие мое пребудет с вами.
Не то нахлынут татарские полчища и всех -  и вас, и их - уведут в полон, и
будете вы служить врагу, терпя муки, снося унижения, обливаясь слезами, до
того дня,  пока друг друга не возлюбите.  Если же и впредь не умерите свою
ненависть, не будет ни одним, ни другим снисхождения, и неверный завладеет
этой землей на веки вечные!>
     Испугался  я,  услыхав  такое  пророчество,  и  долго  не  мог  слова
вымолвить,  а потом,  упав ниц, спросил: <Что же мне делать, господи, дабы
искупить свои грехи?>
     На  что  господь  отвечал:  <Иди  и  повторяй мои  слова,  проповедуй
любовь!>
     После этих слов сон мой рассеялся.  А  поскольку летняя ночь коротка,
пробудился я уже на заре,  мокрый от росы.  Смотрю:  головы возле распятия
все так же кружком лежат,  только лица посинелые.  И странное дело:  вчера
радостно мне было на них смотреть, а нынче страх охватил, особенно когда я
взглянул на голову одного отрока,  лет,  может, семнадцати, который красив
был неописуемо.  Велел я солдатам предать тела земле под этим же распятием
и с той поры... другой стал человек.
     Вначале, бывало, думалось: сон - морок! Однако тот сон крепко застрял
у меня в памяти и как бы всем моим существом помалу завладел.  Конечно,  я
не  смел даже помыслить,  что сам всевышний со мною беседовал,  поскольку,
как уже вам говорил,  достойным себя не чувствовал, но могло ведь статься,
что совесть, на время войны затаившаяся в дальнем уголке души, как татарин
в травах,  вдруг обрела голос, дабы объявить мне господню волю. Пошел я на
исповедь:  ксендз  подтвердил мою  догадку.  <Сомнений нет,  говорит,  это
предостережение и воля божья, следуй сей указке, иначе горе тебе>.
     С той поры начал я проповедовать любовь.
     Но... товарищество и офицеры смеялись мне в глаза:  <Ты что, кричали,
ксендз,  наставленья  нам читать?  Мало вражьи дети оскорбляли всевышнего,
мало костелов пожгли,  мало осквернили распятий?  За это,  что ль,  мы  их
должны любить?> Словом, никто меня не слушал.
     И тогда,  после битвы под Берестечком, облачился я в эти одежды, дабы
с большим правом нести людям слово и волю божию.
     Двадцать с  лишним лет я  делаю свое дело,  не зная покоя.  Уже вон и
волосы побелели...  Да не покарает меня господь в  своем милосердии за то,
что голос мой до сих пор был гласом вопиющего в пустыне.
     Любите  врагов  ваших,   досточтимые  судари,   наказывайте  их,  как
наказывает отец,  браните,  как бранит старший брат,  иначе, сколько бы им
худо ни было, худо будет и вам, и всей Речи Посполитой.
     Гляньте,  что  принесла эта  война,  каковы плоды  братней ненависти!
Земля стала пустынею; у меня в Ушице вместо прихожан одни могилы; на месте
костелов,  городов,  сел  -  пепелища,  а  басурманская мощь все  растет и
крепнет и  грозит нам,  словно неудержимая морская волна,  которая и тебя,
каменецкая твердыня, готова поглотить...
     Пан  Ненашинец слушал речи  ксендза Каминского с  большим волнением -
даже на лбу его каплями выступил пот - и первым нарушил молчание:
     - Есть,  конечно,  среди казаков достойные мужи, взять к примеру