овиче ты печешься и не способа оказать ему доверие ищешь - тебе бы в
степь полететь, да прямо в сечу! Не выйдет...
     И, сказавши так, поцеловал жену в уста.
     - Mulier insidiosa est!* - многозначительно изрек Заглоба.
     _______________
          * Женщина - существо коварное! (Лат.)

     В  это самое время Меллехович сидел с посланцем Крычинского у себя на
квартире и вполголоса с ним беседовал. Сидели они так близко друг к другу,
что  чуть не  стукались лбами.  На  столе горел каганец с  бараньим жиром,
отбрасывая желтые блики на лицо Меллеховича, которое, несмотря на всю свою
красоту,  было поистине страшно: такая на нем рисовалась злоба, жестокость
и дикая радость.
     - Слушай, Халим! - прошептал Меллехович.
     - Эфенди, - ответил посланец.
     - Скажи Крычинскому,  что он умная голова: не написал в письме ничего
такого,  что бы могло меня погубить.  Умная голова,  скажи. И впредь пусть
ничего прямо не пишет...  Теперь они мне еще больше доверять станут... Сам
гетман,  Богуш,  Мыслишевский, здешние офицеры - все! Слышишь? Чтоб они от
моровой передохли!
     - Слышу, эфенди.
     - Но сперва мне в Рашкове надо побывать, а потом снова сюда вернусь.
     - Эфенди, молодой Нововейский тебя узнает.
     - Не узнает.  Он меня уже под Кальником видел,  под Брацлавом - и  не
узнал.  Глядит в упор,  брови супит,  а вспомнить не может. Ему пятнадцать
лет было,  когда он из дому сбежал.  С той поры зима восемь раз  покрывала
степи снегом.  Изменился я.  Старик бы меня узнал, а молодой не узнает. Из
Рашкова я  тебе  дам  знать.  Пусть  Крычинский  будет  готов  и  держится
поблизости.  С пыркалабами(*) непременно войдите в согласие. В Ямполе тоже
наша хоругвь есть.  Богуша я уговорю,  чтоб добился  у  гетмана  для  меня
перевода в Рашков,  - оттуда, скажу, проще с Крычинским сноситься. Но сюда
я должен вернуться...  должен!..  Не знаю, что будет, как дальше пойдет...
Огонь  меня сжигает,  ночью глаз не могу сомкнуть...  Если б не она,  я бы
умер...
     - Благословенны руки ее.
     Губы Меллеховича задрожали,  и,  вплотную приблизившись к  гостю,  он
принялся шептать, словно в лихорадке:
     - Халим!  Благословенны ее руки,  благословенна голова, благословенна
земля,  по которой она ступает,  слышишь,  Халим!  Скажи им там, что я уже
здоров - благодаря ей...


                                ГЛАВА XXV

     Ксендз Каминский,  в  прошлом воин,  и весьма лихой,  на старости лет
обосновался в  Ушице,  где  получил  приход.  Но  поскольку ушицкий костел
сгорел дотла,  а  прихожан было  мало,  сей  пастырь без  паствы частенько
наведывался в  Хрептев и,  просиживая там неделями,  в наставление рыцарям
читал благочестивые проповеди.
     Выслушав  со  вниманием  рассказ  Мушальского,  он  спустя  несколько
вечеров обратился к собравшимся с такими словами:
     - Мне всегда по душе были повествования,  в которых печальные события
имеют счастливый исход,  из  чего явствует,  что  кого господь возьмет под
свою опеку,  того из любой западни непременно вызволит и отовсюду, хоть из
Крыма, приведет под надежный кров. Посему, любезные судари, раз и навсегда
всяк для себя запомните,  что для господа бога нет ничего невозможного,  и
даже в  тяжелейших обстоятельствах не теряйте веры в  его милосердие.  Вот
оно как!
     Честь  и  хвала  пану  Мушальскому,  что  простого  человека братской
любовью возлюбил.  Пример тому нам показал спаситель,  который, будучи сам
царского рода,  любил простолюдинов,  многих из них произвел в  апостолы и
дальнейшему способствовал продвижению,  почему  они  теперь  и  заседают в
небесном сенате.
     Но одно дело любовь приватная и совсем иное - всеобщая, одной нации к
другой;  так вот,  эту,  всеобщую любовь спаситель столь же строго наказал
растить в сердцах.  А где она?  Оглядись по сторонам, человече: все сердца
злобой  полны,   словно  люди  не  по  господним  заповедям  живут,  а  по
сатанинским.
     - Ох,  сударь мой, - вмешался Заглоба, - нелегко тебе будет уговорить
нас  полюбить турка,  татарина или какого иного варвара -  ими сам господь
бог, можно сказать, брезгует.
     - Я  вас к  этому и не призываю,  а лишь утверждаю,  что дети eiusdem
matris* обязаны друг друга любить.  А мы что творим: вот уже тридцать лет,
со времен Хмельницкого, здешняя земля не просыхает от крови.
     _______________
          * Той же самой матери (лат.).

     - А по чьей вине?
     - Кто первый свою вину признает, того первого господь и простит.
     - Но  ты-то  сам,  сударь,  хотя ныне сутану носишь,  в  молодые годы
мятежников бивал, и как мы слыхали, весьма успешно...
     - Бивал,  ибо солдатскому долгу был послушен, и не в этом мой грех, а
в том, что я их, как чуму, ненавидел. Имелись у меня свои, личные причины,
о  которых  не  стану  вспоминать за  давностью лет,  да  и  раны  те  уже
зарубцевались.  А  каюсь я в том,  что сверх положенного старал