| |
х повидал и совершил множество подвигов, однако, когда после
одной-двух чарок ему случалось вздремнуть в удобном, обитом сафьяном
кресле, которое специально для него ставили, слово брали другие. У каждого
находилось о чем порассказать: те бывали в Швеции и в Московии, эти
провели молодые годы на Сечи еще до Хмельницкого; некоторые, попав в свое
время в неволю, пасли в Крыму овец, рыли колодцы в Бахчисарае; иных
заносило в Малую Азию; одни гребцами на турецких галерах плавали по
Архипелагу(*); другие ходили в Иерусалим поклониться гробу господню;
многие побывали в тяжких переделках и немало горя хлебнули, однако
вернулись под польские знамена, дабы до конца своих дней, до последнего
вздоха защищать здешние приграничные земли, залитые кровью.
В ноябре, когда вечера стали долгими, а от раздольной степи, где уже
увядали травы, повеяло покоем, в доме полковника собирались каждый день.
Приходил командир казаков Мотовило, русин родом, худой, как щепка, и
длинный, как пика, уже в годах, воевавший без роздыха двадцать с лишним
лет; приходил пан Дейма, брат того самого Деймы, что зарубил пана Убыша; и
с ними пан Мушкальский, некогда человек состоятельный, который, будучи в
молодости угнан в неволю, был гребцом на турецких галерах, а вырвавшись на
свободу, отказался ото всех богатств и пошел с саблей в руке мстить
басурманскому племени за свои обиды. Был то непревзойденный лучник,
который, укажи ему в поднебесье любую цаплю, пронзал ее стрелою. Приходили
также два наездника - пан Вильга и пан Ненашинец, удалые вояки, и пан
Громыка, и пан Бавдынович, и многие другие. Когда они начинали свои
пространные повествования, перед глазами точно вьяве вставал восточный
мир: Бахчисарай и Стамбул, и минареты, и святыни лжепророка, и голубые
воды Босфора, и фонтаны, и двор султана, и людской муравейник в каменных
стенах города, и войска, и янычары, и дервиши, и вся эта страшная,
сверкающая как радуга рать, от которой Речь Посполитая заслоняла своею
окровавленной грудью и русские земли, и все распятия и храмы во всей
Европе.
В просторной горнице сидели кружком старые воины, точно стая
утомленных долгим перелетом аистов, с громким клекотом присевших на
степной могильный курган.
В очаге горели толстые смолистые поленья, и по всей горнице плясали
яркие отблески. На углях по Басиному приказанию подогревалось молдавское
вино, а слуги зачерпывали его оловянными кулявками и подавали рыцарям. За
стенами перекликались дозорные, по углам пели сверчки, на которых
жаловался Басе Володыёвский, в заткнутых мхом щелях посвистывал ноябрьский
северный и злой ветер. В эти холодные вечера приятно было, сидя в уютной и
светлой комнате, слушать рассказы про похождения рыцарей.
В один из таких вечеров пан Мушальский поведал нижеследующую историю:
- Да не оставит господь своею милостью Речь Посполитую, нас, грешных,
и прежь всего сударыню нашу, благодетельницу, одарившую нас своим
присутствием, досточтимую супругу нашего коменданта, только глядеть на
которую для нас великая честь. Я б не посмел вступать в состязанье с паном
Заглобой, чьи подвиги могли бы восхитить саму Дидону и ее прелестных
наперсниц, но, поскольку ваши милости искали casus cognoscere meos*, не
стану противиться желанию честной компании и начну не мешкая.
_______________
* Случай меня узнать (лат.).
В молодости я унаследовал большое имение на Украине, возле Таращи.
Имелись у меня еще две материнские деревеньки в спокойных краях под Ясло,
но я предпочел поселиться в отцовых владениях: близость орды обещала
жизнь, полную приключений. Душа горячая, рыцарская рвалась в Сеч, но там
уже нашему брату делать было нечего, однако в Дикое Поле с другими буйными
головушками я хаживал и душу свою потешил. Хорошо мне жилось в моем
именье, одно лишь докучало страшно: пренеприятнейшее соседство. Соседом
моим был простой мужик из-под Белой Церкви, который смолоду жил на Сечи,
дослужился там до куренного атамана и ездил послом от коша в Варшаву, где
и получил шляхетскую грамоту. Назывался он Дыдюк. А да будет вам известно,
что мы свой род ведем от некоего самнитского вождя по имени Муска, что
по-нашему означает <Муха>. Муска этот после неудачных схваток с римлянами
обосновался при дворе Земовита(*), сына короля Пяста, который удобства
ради прозвал его Мускальским, а потомки впоследствии Мускальского
превратили в Мушальского. Ну и я, гордясь столь благородной кровью, на
соседа своего Дыдюка глядел с презрением. Кабы еще, шельма, умел ценить
оказанную ему честь и превосходство шляхетского сословия надо всеми
прочими признал, я б, возможно, слова худого не сказал. Но он, получивши
право владеть землей как настоящий шляхтич, над этим высоким званием
глумился и частенько говаривал: <Тень моя, что ль, теперь длиньше стала?
Казак я был и казаком останусь, а шляхта и все вражьи ляхи у меня вот
где...> А какие при том мерзостные телодвижения производил, я вам и
сказать не могу при любезной нашей хозяйке. Дикая ярость во мне кипела, и
стал я его всячески изводить. Но он был не из робких и не испугался, а
платил мне с лихвою. И на саблях не прочь был сразиться, да я не захотел,
памятуя о его низком происхожденье. Возненавидел я его смертельно, и он ко
мне ненависть
|
|
