лодыёвского, сказал:
     - Рады тебя видеть,  сударь!  Милости просим!.. Пан Снитко... как же,
слыхал...  герба Месяц на  ущербе!  Просим,  просим!  Достойный род...  Но
татарин этот... как его там?
     - Меллехович.
     - Меллехович этот чего-то  волком смотрит.  Михал пишет,  он  человек
сомнительного происхождения,  что как раз и удивительно: все наши татары -
шляхта,  хоть и  нехристи.  В Литве я цельные деревни таких видал.  Там их
называют липеками,  а здешние именуются черемисами.  Долгие годы они верно
служили  Речи  Посполитой в  благодарность за  хлеб,  но  уже  во  времена
крестьянского мятежа многие подались к Хмельницкому, а теперь, я слыхал, с
ордой   снюхались...   Меллехович  этот   волком  смотрит...   Давно   пан
Володыёвский его знает?
     - Со  времени последней экспедиции(*),  - ответил Снитко,  пряча ноги
под табурет, - когда мы с паном Собеским против Дорошенко и орды выступили
и всю Украину прошли.
     - Последняя экспедиция!  Я  в ней участвовать не смог,  поскольку пан
Собеский мне иную миссию поверил, хотя потом первым без меня заскучал... А
твой,  сударь,  герб -  Месяц на ущербе?  Милости просим...  Откуда же он,
Меллехович этот?
     - Он себя называет литовским татарином,  но  странно,  что  никто  из
липеков(*) прежде его не знал, хотя он именно в их хоругви служит. Ex quo*
слухи о его темном происхождении,  каковым даже весьма тонкие  его  манеры
распространяться не мешают. Солдат он, впрочем, превосходный, только очень
уж неразговорчив.  Под Брацлавом и под Кальником(*)  множество  услуг  нам
оказал,  отчего пан гетман и назначил его сотником,  несмотря на то, что в
хоругви он самый младший.  Татары чрезвычайно  его  любят,  но  у  нас  он
доверием не пользуется.  Почему?  Да потому,  что угрюм очень и,  как ваша
милость справедливо изволил заметить, волком смотрит.
     _______________
          * Отсюда (лат.).

     - Но  если он добрый солдат и  кровь проливал,  -  вмешалась Бася,  -
надлежит его  в  наше общество допустить,  чего и  супруг мой в  письме не
возбраняет.
     Тут она обратилась к пану Снитко:
     - Ваша милость позволит?
     - Твой покорный слуга, сударыня-благодетельница! - воскликнул Снитко.
     Бася скрылась за дверью, а Заглоба, отдуваясь, спросил у гостя:
     - Ну, а как тебе, сударь, показалась пани полковница?
     Старый  солдат  вместо  ответа  обеими руками схватился за  виски  и,
откинувшись на стуле, повторил несколько раз:
     - Ай! Ай! Ай!
     После чего,  выпучив глаза, зажал широкой ладонью рот и умолк, словно
устыдившись своих восторгов.
     - Марципан, а? - сказал Заглоба.
     Меж   тем  <марципан>  вновь  появился  в   дверях,   ведя  с   собой
нахохлившегося, точно дикая птица, Меллеховича, и говоря:
     - Рады с  тобой познакомиться,  сударь.  Мы  много наслышаны о  твоей
отваге и  воинских подвигах:  и  муж писал,  и пан Снитко рассказывал.  Не
откажись с нами побыть; сейчас и на стол подадут.
     - Милости просим, присаживайся, сударь! - подхватил Заглоба.
     Угрюмое,  хоть и красивое лицо молодого татарина так и не прояснилось
полностью,  однако можно было заметить,  он благодарен за радушный прием и
за то, что его не отослали в людскую.
     Бася же  нарочно  старалась  быть с ним полюбезнее,  мгновенно угадав
женским чутьем что он подозрителен, горд и болезненно переживает унижения,
которым,    верно,   часто   подвергается   из-за   своего   сомнительного
происхождения. И потому, не делая различий между ним и паном Снитко, разве
что только отдавая дань уважения возрасту последнего,  стала расспрашивать
молодого сотника,  за какие заслуги  он  был  после  битвы  под  Кальником
повышен в звании.
     Заглоба,   разгадав  Басин  замысел,  тоже  то  и  дело  обращался  к
Меллеховичу.  Молодой  татарин,  хотя  поначалу дичился,  отвечал толково,
манеры же  его  не  только не  выдавали простолюдина,  а  напротив -  даже
удивляли некой изысканностью.
     <Не может в нем холопья кровь течь - разве б он сумел так держаться?>
- подумал Заглоба.
     А вслух спросил:
     - Родитель твой в каких проживает краях?
     - В Литве, - покраснев, ответил Меллехович.
     - Литва велика. Это все равно что сказать: <в Речи Посполитой>.
     - Теперь уже не  в  Речи Посполитой:  тамошние края от нас отошли.  У
родителя моего возле Смоленска именье.
     - Было  и  у  меня  там  большое поместье -  от  бездетного родича  в
наследство досталось; только я все бросил и пошел Речи Посполитой служить.
     - Так и я делаю, - ответил Меллехович.
     - И достойно поступаешь, сударь! - вставила Бася.
     Один  только  Снитко,  прислушиваясь к  разговору,  легонько  пожимал
плечами,  словно желая сказать:  <И  все  же  бог  весть,  кто ты  такой и
откуда!>
     Заглоба, заметив это, снова обратился к Меллеховичу:
     - А ты-то сам,  -  спросил он,  -  Христову исповедуешь веру иль,  не
сочти за обиду, во грехе живешь?
     - Я принял христианство, отчего и отца пришлось покинуть.
     - Ежели ты его