излучало  свет.   Он  поворотился  к   стоявшему  рядом
Бидзинскому(*) и молвил:
     - Теперь коннице черед пришел, но это уж завтра.
     Никто,  однако, ни в польском, ни в турецком стане и ведать не ведал,
что  гетман замышляет соединенную атаку всех  сил  отложить до  следующего
утра.  Напротив,  офицеры-порученцы помчались к ротмистрам с распоряжением
во всякую минуту быть готовыми. Пехота стояла сомкнутая строем, у конников
руки,  сабли,  копья рвались к бою.  Люди изголодались, иззябли и потому с
нетерпением ожидали приказа.
     Но шли часы,  а приказа все не было. Ночь стала черной как траур. Еще
днем началось ненастье,  а в полночь  сорвался  сильный  ветер  с  ледяным
дождем  и  снегом.  Порывы  ветра  пронизывали до костей,  кони едва могли
устоять на месте,  люди цепенели.  Даже трескучий мороз не мог бы докучать
сильнее,  нежели  этот  будто  плетью секущий ветер,  и снег,  и дождь.  В
напряженном ожидании приказа невозможно было и думать о еде, питье, о том,
чтобы разжечь огонь.  Время с каждым часом становилось все враждебнее.  То
была памятная ночь, <ночь мучений и щелканья зубами>. Ежеминутно слышались
голоса ротмистров: <Стоять! Стоять!>, и не смевший ослушаться солдат стоял
в боевой готовности, недвижимо и терпеливо.
     А  по другую сторону,  во мраке,  под дождем,  на ветру,  в  такой же
готовности стояли окостеневшие от холода турецкие полки.
     И там никто не жег огня, никто не ел, не пил. Атака всех польских сил
ожидалась с минуты на минуту,  и потому спаги не выпускали сабли из рук, а
янычары стояли стеной с заряженными самопалами.
     Выносливый польский солдат,  приученный к суровой зиме,  еще способен
был выдержать такую ночь,  но эти люди,  выросшие в мягком климате Румелии
или  средь малоазиатских пальм,  совсем изнемогали.  Хуссейну наконец ясно
стало,  отчего Собеский не  начинает атаки:  леденящий дождь был наилучшим
союзником ляхов.  Было  очевидно -  если  спаги  и  янычары простоят здесь
двенадцать часов, завтра они как снопы повалятся на землю, даже не пытаясь
защищаться, разве что жар битвы их согреет.
     Уразумели это и поляки,  и турки. Около четырех часов ночи к Хуссейну
прибыли  два  паши:  Яниш-паша  и  Кяйя  -  предводитель  янычар,  старый,
испытанный, отличный полководец. Печаль и тревогу выражали их лица.
     - О  господин,  -  начал  Кяйя,  -  если  агнцы мои  до  рассвета так
простоят, на них ни пуль, ни мечей не понадобится!
     - О господин, - сказал Яниш-паша, - мои спаги закоченеют и драться не
станут.
     Хуссейн  дергал  себя  за  бороду,  предвидя поражение и  собственную
погибель.  Но что было делать? Позволь он людям хотя бы на минуту ослабить
боевой порядок,  разжечь огонь,  согреться теплой пищей, атака началась бы
немедля.  И  так со стороны валов время от времени слышались звуки рожков,
словно сигнал коннице к выступлению.
     Кяйя и  Яниш-паша видели один только выход:  не ждать атаки,  а самим
всеми силами ударить на неприятеля.  То, что он стоит в боевой готовности,
не  помеха,  ибо,  сам  вознамерившись  атаковать,  враг не ожидает атаки.
Глядишь,  и удастся оттеснить его с  валов;  разумеется,  в  ночной  битве
поражение возможно, но завтра днем оно неизбежно.
     Хуссейн, однако, не отважился внять совету старых воителей.
     - Как же так?  - сказал он. - Мы все окрест изрезали рвами, полагая в
них  единственное спасение от  дьявольской этой  конницы,  а  теперь  сами
перейдем те рвы,  навлекая на себя неминучую гибель? Вы мне советовали, вы
предостерегали, а нынче что же говорите?
     И  приказа не отдал.  Велел только из орудий палить по валам,  на что
Контский тут же  и  ответил,  притом весьма успешно.  Дождь становился все
холоднее и  сек  все безжалостней,  ветер шумел,  выл,  промозглая сырость
проникала сквозь одежду и  кожу,  леденила кровь в  жилах.  Так прошла эта
долгая  ноябрьская ночь,  во  время  которой  подорваны были  силы  воинов
ислама, и отчаяние вместе с предчувствием краха овладело их сердцами.
     Перед самым рассветом Яниш-паша еще раз явился к  Хуссейну с советом:
отступить в  боевом порядке к  мосту через Днестр и  там осторожно затеять
военную игру.  <Ибо в случае,  если бы войско наше не сумело противостоять
натиску конницы,  -  говорил он,  - то, мост перейдя, оно на другом берегу
укроется,  и река послужит ему заслоном>.  Кяйя, предводитель янычар, был,
однако,  иного  мнения.  Он  полагал  совет  Яниша  запоздалым и  при  том
опасался,  что,  когда  огласят  приказ  об  отступлении,  войском  тотчас
овладеет паника.  <Спаги с  помощью ямаков надлежит сдержать первый натиск
конницы гяуров,  даже если всем им  при  этом полечь суждено.  Янычары тем
временем им на подмогу подоспеют,  а коль скоро первый натиск гяуров будет
отражен, аллах, быть может, ниспошлет нам победу>.
     Так  советовал  Кяйя,   и  Хуссейн  послушался  его  совета.  Конница
выдвинулась вперед,  а янычары и ямаки встали в боевых порядках позади нее
у  шатров Хуссейна.  Рати их выглядели внушительно и  грозно.  Белобородый
Кяйя,  <божественный лев>,