до сей поры привыкший исключительно к  победам
вести солдат,  носился вдоль строя,  всех ободрял,  укреплял дух,  поминая
прежние успехи.  А  воинам тоже  милей  была  битва,  нежели бездеятельное
стояние в слякоти,  под дождем,  ожидание на ветру, пронизывающем до мозга
костей,  и потому,  хотя окоченевшие пальцы солдат едва удерживали ружья и
пики,  они  радовались,  что  согреются в  бою.  С  меньшим воодушевлением
ожидали атаки спаги:  и  оттого,  что  на  них  приходился первый удар,  и
оттого,  что  было средь них много уроженцев Малой Азии и  Египта;  весьма
чувствительные к  холоду,  они едва живы остались к  концу той ночи.  Кони
тоже натерпелись немало;  пышно убранные,  они стояли, свесив головы, и от
храпов их валил пар.  Люди с посиневшими лицами и потухшим взором вовсе не
о победе помышляли,  а том, что даже смерть лучше той муки, какую принесла
им прошедшая ночь,  но всего лучше - бегство в отчий дом, под горячие лучи
солнца.
     В польском войске десяток-другой солдат из тех, что легко были одеты,
к  утру замерзли на валах,  но в  целом и пехота и конница перенесли холод
несравненно легче,  нежели турки;  их подкрепляла и  надежда на победу,  и
почти что слепая вера в то, что, коль скоро гетману было угодно, чтобы они
коченели в ненастье,  муки эти им несомненно добром обернутся, туркам же -
злом  и  погибелью.  Впрочем,  первые признаки утра  они  тоже встретили с
радостью.
     В это как раз время на гребне вала показался Собеский. Зари на небе в
тот день не было,  но лицо его озарилось,  когда он понял,  что неприятель
хочет дать ему бой в самом таборе.  Нисколько уже не сомневаясь,  что день
этот принесет роковое поражение Магомету, он стал объезжать полки, повсюду
призывая:  <За костелы посрамленные! За оскорбление пресвятой богородицы в
Каменце!  За зло, христианству и Речи Посполитой причиненное! За Каменец!>
А солдаты поглядывали грозно,  как бы говоря:  <Да уж едва стоим! Дозволь,
великий  гетман,  тогда  увидишь!>  Светлело,  в  серых  сумерках утра все
явственней вырисовывались очертания конских голов,  фигуры  людей,  копья,
прапорцы  и,  наконец,  пехотные  полки.  Они  первыми пришли в движение и
поплыли во мгле неприятелю навстречу,  как бы  двумя  потоками  обтекая  с
боков  конницу;  затем  двинулась  легкая  кавалерия,  оставляя  в средине
широкую дорогу,  по которой в надлежащий  момент  должны  были  промчаться
гусары.
     Каждый  командующий пехотным  полком,  каждый  ротмистр  уже  получил
инструкцию и  знал,  что  положено ему делать.  Пушки Контского ревели все
мощнее,  вызывая столь же мощный рев с турецкой стороны.  Но вот защелкали
мушкетные выстрелы, призывный вопль облетел лагерь - грянул бой.
     Все застила мгла, но отголоски сражения доходили и до гусаров. Слышны
были выстрелы, лязг орудий, крики людей. Гетман - он оставался до сей поры
с  гусарами  и  беседовал  с  воеводой  русским  -   вдруг  умолк  и  стал
прислушиваться, а потом сказал воеводе:
     - Пехота с ямаком бьется, те, что впереди, там в шанцах, смяты уже.
     Эхо выстрелов ослабло, когда грянул вдруг оглушительный залп - один и
другой.  Очевидно было,  что легкие хоругви одолели спаги и  лицом к  лицу
столкнулись с янычарами.
     Великий гетман вздыбил коня и молнией помчался с группой приближенных
к месту сражения; воевода русский с пятнадцатью гусарскими хоругвями стоял
наготове,  ожидая только знака, чтобы двинуться на подмогу и решить судьбу
сражения.
     Ожидали они  довольно долго,  пока там,  в  глубине табора,  кипело и
гудело все страшнее.  Битва, казалось, перекатывалась то вправо, то влево,
то в  сторону литовских войск,  то к воеводе бельскому -  подобно громовым
перекатам  во  время  грозы.   Орудийные  выстрелы  турков  редели,   зато
артиллерия Контского била с  удвоенной силой.  Спустя час  воевода русский
почувствовал,  что центр битвы снова переместился и происходит она как раз
напротив его гусаров.
     В эту минуту примчался во главе своих людей великий гетман. Глаза его
сияли. Осадив коня перед воеводой русским, он крикнул:
     - За дело, с богом!
     - За дело! - гаркнул воевода.
     Его  команду подхватили ротмистры.  Лес  копий  с  грозным шумом враз
склонился к  конским головам,  пятнадцать хоругвей конницы,  привыкшей все
крушить на своем пути, тяжкой тучей двинулись вперед.
     С того самого времени,  когда в  трехдневной  битве  под  Варшавой(*)
литовские  гусары под началом Полубинского расщепили будто клином шведскую
армию и прошли сквозь нее,  никто не помнил столь мощной  атаки.  Рысью  с
места  взяли  хоругви,  но  шагов  через  двести  ротмистры  дали команду:
<Вскачь!>,  гусары,  заявив о себе криками:  <Бей!  Убивай!>, пригнулись в
седлах,  и  кони  стремительно понесли их вперед.  Лавина вихрем мчавшихся
коней,  железных рыцарей, склоненных копий была как необузданная стихия. И
надвигалась  как  гроза,  как  бушующие волны - с шумом и грохотом.  Земля
стонала под ее тяжестью, и ясно было, что, даже если никто из гусар копьем
не нацелится,  сабли не выхватит, они с разбегу самим весом своим повалят,
сомнут,  втопчут в землю все на своем пути,  как смерч, что ломает и валит
лес.  Так домчались они до кровавого,  трупами устланного поля, где кипело
сражение.  Легкие хоругви бились еще на  флангах  с  турецкой  конницей  и
сумели  значительно  потеснить ее,  однако в средине еще стояли необоримой
стеной сомкнутые шеренги янычар.  Не одна легкая хоругвь уже  разбилась  о
них,  как волна,  что катит из морских просторов и разбивается о скалистый
берег. Сокрушить их, превозмочь предстояло теперь гусарам.
     Десятки тысяч янычарских ружей грянули враз,  <как один выстрел>. Еще
минута:  янычары напряжены,  при  виде  смертоносной лавины  кто-то  щурит
глаза, у кого-то, сжимая пику, дрожит рука, сердце колот