При виде этих скал, при виде крепостных башен и бастионов, украшавших
их вершины,  бодростью преисполнились сердца.  Казалось,  единственно рука
божья может разрушить орлиное это гнездо, свитое на заросшей лесом вершине
скалы,  окруженной петлею реки.  День  был  летний,  чудесный;  колокольни
костелов и церквей,  глядящие из зарослей, светились как гигантские свечи;
спокойствие, безмятежность, радость возносились над светлым этим краем.
     - Знаешь,  Баська, - сказал Заглоба, - басурманы не раз уж грызли эти
стены и всегда зубы себе об них ломали!  Я и сам не однажды видел, как они
деру давали, за морду держась от боли. Дай бог и нынче так будет!
     - Дай бог! - подхватила просиявшая Бася.
     - А еще побывал тут один ихний,  Османом звали.  Было это, как сейчас
помню,  в  году тысяча шестьсот двадцать первом.  Приехал,  шельма,  с той
стороны Смотрича,  от  Хотина,  глаза  выпучил,  пасть  разинул,  смотрел,
смотрел,  а потом и спрашивает: <Эту крепость кто так укрепил?> - <Господь
бог!> - отвечает визирь.  <Так пусть ее  господь  бог  и  берет,  а  я  не
дурак(*)!> С тем и воротился.
     - И очень даже быстро ворочались! - вставил Мушальский.
     - Разумеется, быстро, - подхватил Заглоба, мы их копьями в зад к тому
поощряли, а меня после рыцари на руках к пану Любомирскому(*) отнесли.
     - Так вы,  сударь, выходит и под Хотином были? - спросил несравненный
лучник.  - Уму непостижимо,  где вы только  не  побывали  и  каких  только
подвигов не свершили.
     Заглоба немного обиделся:
     - Не  только был,  но и  рану получил,  каковую тебе,  сударь,  ежели
любопытно,  ad  oculos* готов продемонстрировать,  но отойдем в  сторонку,
перед пани Володыёвской хвалиться мне тем не пристало.
     _______________
          * Воочию, наглядно (лат.).

     Знаменитый лучник тотчас смекнул,  что  над ним подтрунивают,  и,  не
будучи в силах состязаться с Заглобой в остроумии, почел за благо ни о чем
более не спрашивать.
     - Истинную  правду  ваша  милость  говорить изволит,  -  переменил он
разговор. - Когда слышишь, как люди болтают: <Каменец не снаряжен, Каменец
не  выстоит>,  просто страх берет,  а  как своими глазами Каменец увидишь,
так, право же, дух укрепляется.
     - К тому же Михал в Каменце будет! - вскричала Бася.
     - И пан Собеский, глядишь, подкрепление пришлет.
     - Слава богу!  Не так уж плохо!  Не так плохо! И хуже бывало, а мы не
дались!
     - Пусть бы и худшее стряслось,  главное дело -  запала не терять!  Не
съели нас и не съедят, покуда дух наш жив! - заключил Заглоба.
     От  наплыва радостных этих мыслей они замолкли,  но  молчание их было
прервано самым  печальным образом.  К  Басиной  коляске  приблизился вдруг
верхом Нововейский.  Лицо  его,  обычно мрачное и  хмурое,  было  ясным  и
безмятежным.  Улыбка не покидала его,  а  глаза устремлены были на сияющий
под солнечными лучами Каменец.
     Два рыцаря и  Бася смотрели на него с изумлением,  не в силах понять,
каким образом один вид  крепости так  внезапно снял великую тяжесть с  его
души, а Нововейский сказал:
     - Да  святится имя  господне!  Сколько горя было,  а  вот  и  радость
пришла!
     Тут он оборотился к Басе:
     - Обе они у войта ляшского Томашевича укрылись,  и правильно сделали,
в такой крепости разбойник им не страшен!
     - О ком ты это, сударь? - со страхом спросила Бася.
     - О Зосе и Эвке.
     - Помоги тебе бог! - вскричал Заглоба. - Дьяволу не поддавайся!
     А Нововейский продолжал:
     - И  то,  что об отце моем толкуют,  будто бы Азья его зарезал,  тоже
неправда!
     - Ум у него помутился! - шепнул Мушальский.
     - Позволь,  сударыня,  я вперед поеду, - продолжал Нововейский. - Так
тяжко, когда долго не видишь их! Ох, скучно вдали от любимых, ох, скучно!
     Он  закивал большущей своей головой,  тронул коня каблуками и  поехал
дальше.
     Мушальский,  подозвав к себе нескольких драгун,  поехал следом, чтобы
не терять безумца из глаз.
     Бася спрятала лицо в  ладонях,  и  горючие слезы потекли у  нее между
пальцев.
     - Молодец -  золото,  -  сказал Заглоба,  -  да  не по силам человеку
таковые несчастья... К тому же одной местью душа жива не будет...
     В Каменце усердно готовились к обороне.  На стенах старого замка и  у
ворот,  в  особенности  у Русских ворот,  трудились горожане - люди разных
народностей - под началом своих войтов,  меж которыми выделялся храбростью
и  артиллерийским  уменьем  ляшский  войт Томашевич.  В ход пошли лопаты и
тачки;  ляхи и русины,  армяне,  евреи и цыганы состязались друг с другом.
Офицеры  различных  полков  присматривали за работой,  вахмистры и солдаты
помогали горожанам,  трудились даже благородные шляхтичи, позабыв, что бог
дал  им  руки  единственно,  чтобы  саблю  держать,  а  всякий прочий труд
препоручил  людям  <низшего>  сословия.  Пример  подавал  сам  пан  Войцех
Гумецкий(*), хорунжий подольский; один вид его мог вызвать слезы умиления:
подумать только - пан собственными руками камни  на  тачке  возил!  Работа
кипела  и  в  городе,  и  в  замке.  В толпе сновали монахи:  доминиканцы,
иезуиты,  францисканцы и кармелиты благословляли людские  усилия.  Женщины
обносили  работавших  едой  и  питьем;  красавицы  армянки,  жены и дочери
богатых купцов,  и еще более прекрасные  еврейки  из  Карвасеров,  Жванца,
Зинковец, Дунайгрода приковывали к себе взоры солдат.
     Но