| |
турецких владениях или в
Египет и томились в гаремах. И потому не только что выкупить, но и узнать
что-либо о них было невозможно.
Плакала Бася, плакал благоразумный пан Заглоба, плакал и Мушальский,
несравненный лучник, только у Нововейского глаза были сухие, ему уже и
слез не хватало. Когда же стал он рассказывать, как подошел к Дунаю, почти
что к самому Текичу и там, под самым носом ордынцев и султана, польских
татар разгромил, а зловещего Азью сына Тугай-бея в плен забрал, оба старых
рыцаря зазвенели саблями и закричали:
- Давай его сюда! Здесь, в Хрептеве, он должен погибнуть!
На это ответил Нововейский:
- Не в Хрептеве, но в Рашкове погиб он, там, где ему и надлежало, а
смерть ему здешний вахмистр придумал, и была она не из легких.
Тут рассказал он, сколь мучительную смерть принял Азья, Тугай-беев
сын, а они слушали с ужасом, хотя и без сожаления.
- Что господь бог за преступление карает, это дело известное, -
сказал наконец Заглоба, - странно, однако, что дьявол так плохо слуг своих
защищает!
Бася вздохнула благочестиво, подняла глаза к небу и, минуту
поразмыслив, ответила:
- А ему силы не хватает могуществу господа противостоять!
- О, вы, ваша милость, в самую точку угодили! - вскричал Мушальский.
- Да будь дьявол - избави бог, конечно, - сильнее господа бога нашего,
тогда всякая тебе справедливость, а с нею и Речь Посполитая исчезли бы с
лица земли!
- Я оттого и турков не боюсь, что, primo*, они сукины сыны, а
secundo**, сыны Велиала(*), - ответил Заглоба.
_______________
* Во-первых (лат.).
** Во-вторых (лат.).
Все замолчали. Нововейский сидел на лавке, уронив руки на колени,
стеклянными глазами уставясь в землю.
- Тебе, однако, должно бы полегчать, - обратился к нему Мушальский, -
справедливая месть большое все же утешение.
- Скажи, сударь, тебе и в самом деле полегчало? Лучше ли тебе нынче?
- выпытывала Бася полным сострадания голосом.
Исполин помолчал немного, словно пытаясь разобраться в собственных
мыслях, и наконец ответил, как бы и сам удивленный, и очень тихо, почти
что шепотом:
- Вообразите, судари, бог мне свидетель, я тоже думал, полегчает мне,
когда я его убью... И я видел его на колу, видел, как глаз ему буравом
сверлили, и уверял себя, что мне теперь легче, а меж тем неправда это!
Неправда!
Нововейский обхватил руками горемычную свою голову и проговорил
сквозь стиснутые зубы:
- Легче было ему на колу, с буравом в глазу, легче с горящими
ладонями, нежели мне с тем, что сидит во мне, о чем думаю, о чем помню
ежечасно. Единственно смерть для меня утешение, смерть, смерть - вот
что!..
При этих словах его Бася - сердце у нее было смелое, солдатское -
встала вдруг и, положив несчастному руку на голову, молвила:
- Пошли тебе бог смерть под Каменцем, верно ты говоришь, единственно
смерть для тебя утешение!
Он же закрыл глаза и стал твердить:
- О, да-да! Вознагради вас бог!..
В тот же вечер все двинулись в Каменец.
Бася, выехав за ворота, еще долго, очень долго оглядывалась на
крепость, сиявшую в свете вечерней зари, наконец, осенив ее крестом,
сказала:
- Дай бог нам с Михалом еще воротиться к тебе, милый Хрептев!.. Дай
бог, чтобы ничего худшего нас не ожидало!..
И две слезинки скатились по лицу ее. Странная грусть стиснула у всех
сердца - в молчании поехали дальше.
Тем временем опустились сумерки.
До Каменца ехали медленно из-за большого обоза. В нем были фуры,
табуны коней, волы, буйволы, верблюды; воинская челядь присматривала за
стадами. Кое-кто из челядинцев и солдат женился в Хрептеве, так что и
женщин доставало в обозе. Войска было столько же, сколько у Нововейского,
к тому еще двести человек венгерской пехоты - отряд, который маленький
рыцарь снарядил и обучил на свой кошт. Опекала его Бася, а командовал им
бывалый офицер Калушевский. Истинных венгров в той пехоте вовсе не было, а
венгерской она звалась потому лишь, что снаряжение там было мадьярское.
Подофицерами служили там солдаты-ветераны из драгун, а рядовыми - бывший
разбойный люд и грабители, схваченные и приговоренные к виселице. Им
даровали жизнь с условием, что они станут верой и правдой служить в пехоте
и храбростью загладят давние свои грехи. Были средь них и охочие; покинув
овраги, пещеры и всякие иные разбойничьи прибежища, они предпочли пойти на
службу к хрептевскому Маленькому Соколу, нежели чуять меч его, нависший
над своими головами. Был то народ не слишком послушный и не совсем еще
обученный, однако же отчаянный, привыкший к невзгодам, опасностям, да и к
кровопролитию тоже. Бася очень любила эту пехоту, как Михалово дитя, и в
диких сердцах пехотинцев вскоре проснулась привязанность к этой милой и
доброй женщине. Теперь они шли подле ее коляски с самопалами на плече и
саблями на боку, гордые тем, что охраняют ее, и готовые яростно защищать
Басю в случае, ежели бы какой чамбул встал у них на пути.
Но путь был покамест свободен; Володыёвский все предусмотрел, да и
слишком любил он жену, чтобы из-за промедления подвергать ее опасности.
Так что путешествие совершалось спокойно. Выехав после полудня из
Хрептева, они ехали до вечера, затем всю ночь и на другой день, тоже после
полудня, увидели перед собою высокие каменецкие скалы.
|
|
