| |
с отправляется, но и ты будь готов в
Каменец идти, погоди только, покамест вести из Молдавии от Нововейского не
придут>.
Так как Нововейский ненадолго отправился в Могилев и говорили, будто
после он в Хрептев прибудет, маленький рыцарь дал ему знать, чтобы с
приездом поторопился, ибо по велению гетмана в Хрептеве ждет его дело.
Нововейский явился на третий день. Знакомые с трудом его признали -
Бялогловский верно назвал его скелетом. Это был уже не тот дюжий молодец,
шумный да веселый, что, бывало, кидался на врага с громким хохотом,
похожим на конское ржанье, и бил, колотил его с размахом крыльев ветряка.
Он отощал, иссох, почернел весь и от худобы еще выше стал. На людей
смотрел он щурясь, словно не узнавал даже близких знакомых; приходилось по
два раза повторять ему одно и то же - похоже, он не сразу и понимал.
Видно, вместо крови желчь текла в его жилах, видно, о каких-то вещах
старался он не думать, забыть, чтобы ума не решиться. И то сказать, в
стороне той не было человека, не было семьи и в войске не было воина, кому
не принесли бы басурманы горя, кто не оплакивал родных ли, близких ли,
друзей и знакомых. На Нововейского, однако, обрушилось сонмище несчастий.
В один день потерял он отца, сестру и невесту, которую любил со всем пылом
буйной своей души. Уж лучше бы и сестра, и чудная та девушка умерли; лучше
бы погибли они от ножа и огня. Но судьба их была такова, что при мысли о
ней величайшая из мук казалась Нововейскому ничтожной. Он старался не
думать о них, чувствуя, что так и спятить недолго, но совладать с собой не
мог.
Спокойствие его было мнимое. Душа его не знала резиньяции, и всякий
при первом же взгляде на него угадывал, что под маской спокойствия таится
нечто зловещее и страшное, вот-вот исполин может сбросить ее и тогда,
подобно разбушевавшейся стихии, свершит ужасные дела. Было это столь
явственно написано на челе его, что даже друзья приближались к нему с
опаской, а в разговоре избегали воспоминаний о происшедшем.
Встреча с Басей в Хрептеве отозвалась в нем жгучей болью; целуя ей
руки, он застонал вдруг, как поверженный зубр, глаза его налились кровью,
жилы на шее взбухли, как веревки. Когда же Бася залилась слезами и
по-матерински сжала руками его голову, он упал к ее ногам, и его долго не
могли оторвать от нее. Но, узнав, какое дело предназначил ему гетман, он
оживился; пламенем зловещей радости зажглось его лицо, и он сказал:
- Сделаю, и больше того сделаю!
- А коли встретишь бешеного того пса, сверни ему шею, - вставил
Заглоба.
Нововейский не сразу ответил, только смотрел на Заглобу; вдруг глаза
его заволокло безумием, он встал и пошел к старому шляхтичу, словно
намереваясь броситься на него.
- Веришь ли, сударь, - молвил он, - что я тому человеку никакого зла
не причинил и всегда был к нему расположен?
- Верю, верю, - поспешно ответил Заглоба, предусмотрительно прячась
за спину Володыёвского. - Сам бы с тобой пошел, да подагра за ноги кусает.
- Нововейский, ты когда намерен отправиться? - спросил маленький
рыцарь.
- Сегодня в ночь.
- Я дам тебе сто драгун. А сам тут со второй сотней и с пехотой
останусь. Идем-ка на майдан!
И они вышли, чтобы отдать распоряжения.
У порога ожидал их вытянувшийся в струнку Сидор Люсьня. Об экспедиции
стало уже известно, и вахмистр от себя и от своей роты попросил маленького
полковника, чтобы тот позволил ему идти с Нововейским.
- Вот как? Ты хочешь уйти от меня? - удивленно спросил Володыёвский.
- Пан комендант, да ведь мы с этим сукиным сыном поклялись
расправиться! Вдруг он попадется нам в руки!
- Это верно! Мне об этом Заглоба говорил, - сказал маленький рыцарь.
Люсьня поворотился к Нововейскому:
- Пан комендант!
- Чего хочешь?
- Коли мы возьмем его, мне бы только в глаза ему глянуть...
И такую свирепую, звериную жестокость выразило лицо мазура, что
Нововейский стал просить маленького рыцаря:
- Ваша милость, дай мне этого человека!
Володыёвский и не думал возражать, и в тот же вечер сто конников во
главе с Нововейским двинулись в путь.
Они шли знакомой дорогой на Могилев и Ямполь. В Ямполе встретили
давний рашковский гарнизон, из числа которого двести человек по приказу
гетмана примкнули к Нововейскому, а остальные под предводительством
Бялогловского должны были идти к Могилеву, где стоял Богуш.
Нововейский же направился на юг, к самому Рашкову.
Окрестности Рашкова были теперь совершенно пустынны; сам городишко
превратился в груду пепла, который ветры успели уже развеять на все четыре
стороны, немногочисленные жители бежали от надвигающейся бури. Было ведь
уже начало мая, добруджская орда, того гляди, могла появиться в этих
краях, так что оставаться там было опасно.
На самом деле орды с турками стояли еще в кучункаурийской степи, но
здесь того не ведали, и уцелевшие от резни жители стремились поскорее
унести ноги.
Люсьня по пути придумывал разные военные хитрости, к которым, по его
мнению, должен прибегнуть Нововейский, чтобы обвести неприятеля вокруг
пальца. Мыслями своими он милостиво делился с рядовыми.
- Глупы вы, как сивые мерины, - говорил он, - ни черта вы не
смыслите, а я старый, я смыслю. В Рашков пойдем, там в укрытиях затаимся и
станем ждать. Подойдет орда к броду, сперва разъезды переправятся, это
обычай у них такой, чамбул стоит и ждет, покуда ему знак дадут, безопасно,
мол. А тут мы крадучись обойдем их и погоним впереди себя хоть и до самого
Каменца.
- А того лиходея не упустим? - заметил один из рядовых.
- Пустомеля! - отпарировал Люсьня. - Кто же впереди пойдет, как не
татарва?
Предложения вахмистра
|
|
