| |
а утеху. Женщин скупали за большие
деньги базарные торговцы из караван-сарая, чтобы перепродать потом на
базарах Стамбула и других городов ближней Азии. Три дня подряд
продолжалась бойкая торговля. Азья без колебаний выставил на продажу Зосю,
которую тут же втридорога купил для своего сына богатый и старый
стамбульский бакалейшик.
То был добрый человек - вняв слезам и мольбам Зоси, он купил у
Халима, правда, задешево, и ее мать. На другой же день они в череде других
женщин направились в Стамбул. Там судьба Зоси, оставаясь позорной, все же
переменилась к лучшему. Новый владелец полюбил ее и спустя несколько
месяцев возвел в ранг жены. Мать больше с ней не разлучалась.
Бывало, что женщины, даже после долгой неволи, возвращались на
родину. Кто-то сначала, кажется, разыскивал Зосю - и через армян, и
греческих купцов, и через посланцев Речи Посполитой. Но безуспешно. Потом
поиски прекратились, и Зося никогда более не увидела ни родимого края, ни
дорогих лиц.
До самой смерти она прожила в гареме.
ГЛАВА XLVII
Еще перед выходом турков из-под Адрианополя на всех приднестровских
заставах началось большое движение. В близкий к Каменцу Хрептев то и дело
прибывали гонцы от гетмана с разными приказами; маленький рыцарь либо сам
выполнял их, либо, когда они его не касались, через верных слуг
переправлял дальше. Из-за приказов этих гарнизон хрептевской крепости
значительно уменьшился. Пан Мотовило со своим отрядом пошел под самую
Умань на помощь Ханенко, который с горсткой верных Речи Посполитой казаков
отбивался как мог от Дороша и присоединившейся к нему крымской орды.
Несравненный лучник Мушальский, а с ним вместе пан Снитко, герба месяц на
ущербе, и Ненашинец, и Громыка повели хоругвь товарищей и Линкгаузовых
драгун в злосчастный Батог(*), где стоял Лужецкий, коему предписывалось
вместе с Ханенко наблюдать за маневрами Дороша. Богуш получил приказ
оставаться в Могилеве до тех пор, пока сам собственными глазами не увидит
чамбулы. Спешно искали гетманские приказы и прославленного наездника
Рущица, но Рущиц с несколькими десятками людей ушел в степь и как в воду
канул. Услышали о нем лишь позднее, когда разнеслась вдруг странная весть,
будто поблизости от дорошенковского лагеря и ордынских становищ кружит
злой дух и что ни день похищает то воина, а то и небольшую ватагу.
Догадались, что это, верно, Рущиц треплет неприятеля, кто же еще, кроме
разве что маленького рыцаря, способен был на такое. И в самом деле, это
был Рущиц.
Володыёвскому по-прежнему надлежало идти в Каменец, гетман нуждался в
нем, зная, что один вид этого воина вольет бодрость в сердца и поднимет
дух в горожанах и солдатах. Собеский убежден был, что Каменец не устоит,
но считал важным подольше там продержаться - дотоле, доколе Речь
Посполитая не соберется с силами, чтобы противостоять противнику.
Убежденный в этом, он посылал почти на верную смерть славнейшего кавалера
Речи Посполитой и любимого своего солдата.
На смерть посылал славнейшего воина и не сожалел об этом. Позднее,
под Веной, он говорил: пани Войнова может рожать людей, но война их только
губит. Он сам готов был погибнуть, почитая смерть простейшим долгом воина,
а если тем еще и службу сослужит - нет для воина высшей награды. Знал
гетман, что маленький рыцарь полагает так же. Да и не время было думать о
жизни отдельных солдат, когда гибель угрожала костелам, городам, краям,
всей Речи Посполитой, когда Восток с неслыханной мощью поднялся против
Европы на завоевание христианского мира, а мир этот, заслоненный грудью
Речи Посполитой, и не собирался идти ей на помощь. По мысли гетмана,
Каменец призван был заслонить Речь Посполитую, чтобы после Речь Посполитая
могла заслонить собою весь христианский мир.
И такое было возможно, кабы страна имела силы, кабы не терзало ее
безвластие. Но у гетмана войска даже на то не стало, чтобы учинять
разъезды, где уж там на войну. Стоило ему перебросить куда-нибудь
несколько десятков воинов, как тотчас образовывалась брешь, и волна
завоевателей могла хлынуть в нее беспрепятственно. Караулы, что расставлял
султан ночью в своем стане, были многочисленней, нежели гетманские
хоругви. Вторжение началось с двух сторон, от Днепра и от Дуная. Дорош со
всею крымской ордой уже заполняли край, предавая все огню и мечу, и потому
против них выступили главные силы, а послать даже на разведку в другую
сторону было уже некого.
В опасной этой ситуации гетман писал к Володыёвскому:
<Я уж двояко взвешивал, не отрядить ли тебя в самый Рашков неприятелю
навстречу, да испугался, что, когда орда семью бродами хлынет с
молдавского берега и край займет, ты не поспеешь в Каменец, а там нужда в
тебе большая. Вчера только вспомнил я про Нововейского, он воин бывалый,
да и смельчак, а понеже человек в отчаянии на все способен, то, думаю я,
он славно мне послужит. Дай ему легкой конницы сколько сможешь, а он
пускай проберется к неприятелю в тыл и всюду на пути своем о силе войска
нашего возвещает; а на виду у неприятеля пускай петлять начнет, от боя
уклоняясь. Как турки пойдут - нам известно, но коли он что новое заметит,
тотчас тебе сообщить должен, а ты, не мешкая, языка пошлешь - мне и в
Каменец. Нововейский пускай тот же ч
|
|
