как будто оправдывались. Нововейский, достигнув
Рашкова,  дал роздых солдатам.  Никто уже не  сомневался,  что до  подхода
первых неприятельских разъездов они залягут в укрытиях близ города.
     На  другой  день,  однако,  комендант поднял хоругвь и  повел  ее  за
Рашков. <До самого Ягорлыка идем, что ли?> - говорил себе вахмистр.
     Но  тут  же  за  Рашковом они  приблизились к  реке,  а  чуть  погодя
остановились у брода, который звался <Кровавым>. Нововейский, не говоря ни
слова, погнал коня в воду и начал переправляться на другой берег.
     Солдаты удивленно переглянулись.
     - Что же это? Никак, в Туретчину идем? - спрашивал один другого.
     Но то были не <ясновельможные паны> из ополчения, скорые на советы да
на  протесты,  а  простые  солдаты,  приученные  к  дисциплине;  вослед за
комендантом направила коней в воду первая шеренга,  за ней вторая, третья.
И - без малейшего колебания.  Солдаты дивились, правда, что в триста коней
идут на государство турецкое,  кому  целый  мир  противостоять  не  может,
однако же шли.
     Вскоре расколыхавшаяся вода стала хлюпать в конские бока, так что они
не  дивились уж,  а  думали только о  том,  как  бы  не  замочить торбы  с
провиантом для себя и для коней.
     Только на другом берегу они снова стали переглядываться.
     - Боже милостивый! Так мы уже в Молдавии! - послышался тихий шепот.
     И  кое-кто оборотился к Днестру,  который в заходящем солнце сверкал,
как золотисто-пурпурная лента.  Прибрежные,  полные пещер скалы потонули в
слепящем сиянии. Они возносились стеной, отделяя горстку людей от отчизны.
Для многих то было, верно, последнее прощание.
     В голове у Люсьни мелькнула мысль,  не спятил ли часом комендант,  но
дело коменданта было приказывать, а его дело - подчиняться.
     Тем временем кони, выйдя из воды, громко зафыркали в шеренгах.
     - Будь здоров! Будь здоров! - раздались голоса солдат.
     Это почиталось доброй приметой и взбодрило сердца.
     - Вперед! - скомандовал Нововейский.
     И  шеренги двинулись вперед  -  в  сторону заходящего солнца,  к  тем
тысячам, к тому людскому скопищу, к тем народам, что стояли в Кучункаурах.


                               ГЛАВА XLVIII

     Переправу Нововейского через  Днестр  и  поход  его  в  триста сабель
против султанских полчищ,  насчитывающих сотни  тысяч воинов,  человек,  в
военном искусстве не  искушенный,  почел бы безумием,  на самом же деле то
была дерзкая военная экспедиция, имевшая шансы на успех.
     Тогдашним наездникам не  однажды  случалось выступать против  стократ
сильнейших чамбулов; возникнув у них на виду, они потом мчались вперед, то
и  дело  кусая преследователей и  оставляя кровавый след.  Так  волк порою
выманивает в погоню за собой собак,  чтобы,  улучив минуту,  оборотиться и
загрызть дерзнувшую приблизиться гончую. Зверь в мгновение ока переменялся
в охотника:  убегал от погони,  скрывался,  таился.  Но, преследуемый, сам
преследовал,   нападал  внезапно  и  кусал  насмерть.   Называлось  это  -
<татарский танец>.  Участники его состязались в  хитрости,  в  уловках,  в
уменье   устраивать  засаду.   Более   других  славился  этим   искусством
Володыёвский, после него Рущиц, затем пан Пиво и пан Мотовило, однако же и
Нововейский,  с  детства живя в  степи им не уступал,  так что было вполне
вероятно, что, возникнув в поле зрения ордынцев, он не дастся им в руки.
     Поход  мог  быть  вполне  успешным еще  и  потому,  что  за  Днестром
раскинулся пустынный край и  там  легко было укрыться.  Кое-где в  поречье
встречались сельбища, но вообще-то край был мало обитаемый, ближе к берегу
скалистый и  холмистый,  далее -  степной либо покрытый лесами,  в которых
бродили многочисленные стада одичавших буйволов,  оленей,  серн и  вепрей.
Коль скоро султан перед выступлением жаждал воочию убедиться в  своей мощи
и  рассчитать свои  силы,  то  населяющие низовья Днестра белгородские,  а
далее -  добруджские орды направились по  велению падишаха за Балканы,  за
ними последовали молдавские каралаши, край и вовсе обезлюдел, и можно было
по целым неделям идти по нему незамеченным.
     Нововейский слишком хорошо  усвоил  повадки татар,  чтобы  не  знать:
единожды  пересекши границу  Речи  Посполитой,  чамбулы  пойдут  сторожко,
внимательно следя по  сторонам,  но тут,  на своей еще земле,  они потекут
широкой лавиной,  не  соблюдая никакой предосторожности.  Так оно и  было:
встреча  со  смертью показалась бы  татарам более  правдоподобной,  нежели
встреча в глубине Бессарабии,  на самых татарских рубежах,  с войском Речи
Посполитой, которой его не доставало даже для охраны собственных рубежей.
     Нововейский верил,  уповал на  то,  что его экспедиция застанет врага
врасплох, и тогда результаты ее превзойдут ожидания гетмана; к тому же она
могла стать роковой для Азьи и его татар.  Молодому поручику нетрудно было
предвидеть, что липеки и черемисы, отлично знавшие Речь Посполитую, пойдут
в  передовом дозоре,  -  уверенность в  этом  была  главным источником его
надежды. Напасть внезапно, захватить этого вражьего сына Азью, быть может,
отбить сестру и  Зосю,  вырвать их  из неволи,  отмстить сполна,  а  затем
самому сложить голову на войне -  вот и все,  чего еще жаждала истерзанная
душа Нововейского.
     Благодаря  этим  мыслям  и   надеждам  Нововейский  стряхнул  с  себя
оцепенение и  ожил.  Трудный  поход  по  неведомым путям-дорогам,  вольное
дыхание степи и  опасности,  все это возродило его здоровье и  былу