Басино лицо было открыто,  и солдаты,  как всегда, дивились ее красе; иные
же алчно поглядывали на Эвку,  на ее влажные, для поцелуев созданные губы,
а иные не знали,  на которую смотреть,  так желанны им были  обе,  что  их
трясло как в лихорадке и они перешептывались в дальнем конце комнаты:
     - Тяжко  человеку одному.  Счастливый комендант!  Азья  счастливый!..
Эх!..
     Огонь  весело  потрескивал в  очаге,  на  заплатах пели  уже  петухи.
Занимался день  -  морозный,  погожий.  Зарозовели покрытые толстым  слоем
снега крыши домов, амбаров и солдатских квартир.
     С майдана доносилось фырканье коней и скрип снега,  под ногами солдат
из  драгунских хоругвей  и  хоругвей товарищей,  которые  собрались здесь,
чтобы попрощаться с Басей и татарами.
     Наконец Володыёвский сказал:
     - Пора!
     Баська вскочила и  упала в  мужнины объятия.  Он прильнул губами к ее
губам,  потом,  нежно прижав жену к груди, стал целовать в глаза и в лоб и
снова в губы. Долгой была та минута, очень любили они друг друга.
     За  маленьким рыцарем пришел  черед  Заглобы,  после  другие  офицеры
прикладывались к  Басиной  ручке,  а  она  все  повторяла  звонким  своим,
серебристым, детским голоском:
     - Доброго всем здоровья! Доброго здоровья!
     Обе они с Эвой пошли надеть делии, а поверх доху с капюшоном, так что
вовсе потонули в  своих уборах.  Перед ними  широко отворили двери,  клубы
пара ворвались в комнату - и все общество вышло на майдан.
     Все светлее становилось от зари и  снега.  Гривы татарских бахматов и
кожухи солдат заиндевели,  и  казалось,  весь отряд,  облаченный в  белое,
восседает на белых конях.
     Бася с Эвой уселись в сани,  выстланные шкурами. Драгуны и рядовые из
шляхетских хоругвей громко пожелали отъезжающим счастливого пути.
     От этих криков несметные стаи воронья,  которые суровая зима пригнала
поближе к человеческому жилью, взлетели с крыш и с громким карканьем стали
кружить в розовом воздухе.
     Маленький рыцарь наклонился к саням и уткнулся лицом в Басин капюшон.
     Долгой была та  минута.  Наконец он  оторвался от  жены и,  осенив ее
крестом, произнес:
     - С богом!
     И  тогда  Азья  поднялся в  стременах.  Дикое лицо  его  пламенело от
радости и утренней зари.  Он взмахнул буздыганом,  так что бурка поднялась
на нем, как крылья хищной птицы, и пронзительно крикнул:
     - Тро-гай!
     Заскрипели по снегу копыта.  Обильный пар повалил из конских ноздрей.
Первая шеренга татар медленно двинулась в  путь,  за  нею вторая,  третья,
четвертая,  за ними сани,  затем снова шеренги - отряд по покатому майдану
стал удаляться к воротам.
     Маленький рыцарь осенил их крестом,  наконец, когда сани уже миновали
ворота, сложил руки трубочкой и крикнул:
     - Будь здорова, Баська!
     Но ответили ему только звуки рожков да громкое карканье черных птиц.


                               ГЛАВА XXXVII

     Отряд черемисов почти в  два  десятка коней шел на  милю впереди,  он
проверял дорогу и  предупреждал комендантов о  проезде пани Володыёвской -
чтоб  готовили квартиры.  За  этим отрядом следовала основная сила,  затем
сани  с  Басей и  Эвой,  еще  одни сани с  прислугою и  замыкавший шествие
меньший отряд.  Из-за  снежных заносов путь был труден.  Сосновые боры,  и
зимою  не  сбрасывающие  хвои,  немного  прикрывают  землю  от  снега,  но
чернолесье,  что тянулось по берегу Днестра, лишенное естественного своего
свода,  было  до  половины  комлей  засыпано снегом.  Снег  заполнил узкие
овраги;   местами  снежные  сугробы  вздымались  как  морские  волны,   их
вздыбленные гребни свешивались вниз  -  того  гляди,  рухнут и  сольются с
белой  бескрайней равниной.  Когда  переезжали опасные овраги,  татары  на
спусках придерживали сани веревками;  только на возвышенных равнинах,  где
ветры выгладили снежный наст,  удавалось быстро ехать по  следам каравана,
что  вместе с  нвираком и  двумя  учеными анардратами незадолго перед  тем
выехал из Хрептева.
     Хотя путь был и  труден,  но все же не настолько,  как бывало порою в
этом лесистом,  изрезанном реками, ручьями, расщелинами и оврагами краю, и
они радовались,  что перед наступлением ночи успеют добраться до глубокого
оврага, в котором лежал Могилев. К тому же день обещал быть погожим. Вслед
румяной заре  встало солнце,  и  в  его  лучах ослепительно засияли леса и
овраги.  Ветви деревьев словно усыпали блестками;  снег  блестел так,  что
глазам становилось больно. С высоких мест сквозь опушки, как сквозь окна в
лесу,  взгляд устремлялся вдаль -  туда,  к  Молдавии,  и  тонул в белом с
синевой, залитом солнцем просторе.
     Воздух был сухой,  бодрящий.  В такую пору люди,  как и звери, чуют в
себе силу и крепость; кони громко фыркали, выпуская из ноздрей клубы пара,
а  татары,  как  ни  щипал их  мороз,  заставляя упрятывать ноги под  полы
халатов, знай себе распевали задорные свои песни.
     Солнце  наконец поднялось к  самому  зениту небесного шатра  и  стало
пригревать.  Басе с Эвой даже ж