пасна>.
     Все более колебался Володыёвский, и, заметив это, женщины возобновили
уговоры: одна - представляя дело как добрый поступок и долг свой, другая -
плача и  причитая.  Наконец и Тугай-беевич пришел с поклоном к коменданту.
Он,  конечно, недостоин такой милости, сказал татарин, однако смеет все же
о  ней  просить,  поскольку не  единожды  уже  доказывал верность  свою  и
преданность супругам  Володыёвским.  Он  в  неоплатном  долгу  перед  ними
обоими,  ведь это они не позволили помыкать им в ту еще пору,  когда никто
не знал,  что он сын Тугай-бея.  Он никогда не забудет, что пани Бася раны
его перевязывала и  была ему не только госпожой ласковой,  но и  словно бы
матерью.  Благодарность свою он уже доказал в сражении с Азба-беем, но и в
будущем,  не  приведи господь что страшное случится,  он,  не задумываясь,
отдаст за нее свою жизнь.
     Затем он поведал о давней своей несчастной любви к Эве. Жизнь не мила
ему без этой девушки!  Он любил ее все годы разлуки, хотя и без надежды, и
никогда  не  перестанет  любить.  Но  они  со  старым  Нововейским издавна
ненавидят друг  друга,  былые отношения слуги и  господина пропастью легли
меж ними. Только пани Бася могла бы их примирить, ну а если не удастся, то
он хотя бы избавит милую его сердцу девушку от отцовского тиранства, чтобы
тот не запер ее и не наказал плетьми.
     Володыёвский предпочел бы,  верно,  чтобы  Баська не  мешалась в  это
дело, но как сам он любил делать людям добро, то и сердцу жены не дивился.
Однако покамест он не ответил Азье согласием, даже Эвкиным слезам не внял,
а, запершись в канцелярии, стал думать.
     Наконец вышел он как-то к ужину с ясным лицом,  а после ужина спросил
вдруг Тугай-беевича:
     - Азья, когда тебе ехать срок?
     - Через неделю,  ваша милость! - ответил татарин с тревогою. - Халим,
я полагаю, уже закончил переговоры с Крычинским.
     - Вели и большие сани выстлать, женщин в Рашков повезешь.
     Заслышав это.  Бася  захлопала в  ладоши и  кинулась к  мужу.  Тотчас
подскочила и Эвка,  за нею,  вспыхнув безумной радостью,  Азья склонился к
его коленям; Володыёвский даже руками замахал.
     - Да успокойтесь вы!  -  сказал он. - Ну что такого! Коли можно людям
помочь,  отчего не помочь,  сердце не камень,  в самом деле!  Ты,  Баська,
возвращайся,  милая,  поскорее,  а ты, Азья, в оба за нею гляди, это будет
лучшей мне благодарностью. Ну, ну, угомонитесь!
     Он зашевелил усиками, а потом для бодрости прибавил уже веселее:
     - Нет  ничего хуже  бабских слез.  Как  слезы  увижу -  кончено дело!
Слышь,  Азья,  ты не только нас с  женою благодарить должен,  но и эту вот
девицу - она за мною тенью ходила, печаль свою пред очи мои выставляла. За
такое чувство платить должно!
     - Отплачу,  отплачу!  -  странным  голосом  ответил  Тугай-беевич  и,
схватив Эвину  руку,  осыпал ее  поцелуями с  такой страстью,  будто хотел
укусить.
     - Михал,  -  вскричал вдруг Заглоба,  указывая на Басю.  - Что мы тут
делать станем без этого котенка?
     - Ох, тяжко будет, - ответил маленький рыцарь, - видит бог, тяжко!
     И добавил тише:
     - А может, бог после благословит добрый сей поступок... Понимаешь?..
     <Котенок> тем  временем  просунул меж  них  светлую,  любопытную свою
головку.
     - Это вы о чем?..
     - А... так, ни о чем! - ответил Заглоба. - Говорим вот, аисты весною,
верно, прилетят...
     Баська по-кошачьи потерлась мордашкой о мужнино лицо.
     - Михалек, я недолго там буду, - тихо сказала она.
     И  после того разговора еще день-два шли меж ними советы,  но  теперь
уже насчет поездки.
     Пан Михал сам за всем присматривал,  сани велел ладить и выстелить их
шкурами затравленных осенью лисиц.  Заглоба вынес свой тулуп - ноги в пути
прикрывать.  Снаряжались фуры  с  постелью и  провиантом,  а  также  Басин
скакун,  чтобы она могла пересесть на  него из  саней там,  где путь будет
крут и  опасен;  более всего пан Михал опасался спуска к  Могилеву,  там и
впрямь можно было шею сломать.
     Хотя ни о каком нападении не могло быть и речи,  маленький рыцарь все
же  велел Азье  быть поосторожней:  человек двадцать высылать постоянно на
несколько верст  вперед,  на  ночлег  располагаться только там,  где  есть
гарнизоны,  выезжать на рассвете,  останавливаться дотемна и  в  дороге не
мешкать.   Все   продумал  маленький  рыцарь,   даже  пистолеты  для  Баси
собственноручно засунул в седельную кобуру.
     Наконец  наступила минута  отъезда.  Темно  еще  было,  когда  двести
татарских всадников в  готовности встали  на  майдане.  В  главной комнате
комендантского дома царило уже оживление. В очагах ясным пламенем полыхали
смоляные лучины.  Все  офицеры  собрались прощаться:  маленький рыцарь,  и
Заглоба,  и  Мушальский,  и  Ненашинец,  и Громыка,  и Мотовило,  а с ними
товарищи из отборных хоругвей.  Бася и  Эва,  еще теплые и румяные со сна,
пили на дорогу горячее вино с пряностями.
     Володыёвский сидел  подле жены,  обняв ее за талию;  Заглоба подливал
вина,  всякий раз приговаривая:  <Еще,  мороз-то знатный!> И Бася,  и  Эва
одеты  были  по-мужски  -  так  обыкновенно  путешествовали женщины в этих
краях.  Бася была при маленькой сабле,  в рысьей  шубке,  опушенной  мехом
ласки,  в горностаевом,  с ушами,  колпачке, в широченных, похожих на юбку
шароварах и в сапожках  до  колен,  мягких,  выпоротком  подшитых.  Поверх
полагалась еще теплая делия и доха с капюшоном,  - закутывать лицо. А пок