горели,  как у рыси, лицо сияло, белые клыки поблескивали из-под
усов, - и в дикой своей красе он был как две капли воды похож на страшного
Тугай-бея.
     - Господин мой,  -  спросил Халим, - как случилось, что бог взвеселил
твою душу?
     А Азья на это:
     - Халим! Темную ночь бог на земле днем сменяет и солнцу велит из моря
подняться.  Халим,  -  он схватил старого татарина за плечи, - через месяц
она станет моей навеки!
     И такое сияние шло от смуглого его лица, таким он казался прекрасным,
что Халим принялся бить ему поклоны.
     - Сын Тугай-бея, ты велик и могуществен, и коварство неверных тебя не
осилит!
     - Слушай! - сказал Азья.
     - Слушаю, сын Тугай-бея!
     - К синему морю пойдем мы,  где снег только в горах лежит,  и уж если
воротимся в  эти края,  то во главе чамбулов,  -  неисчислимых,  как песок
приморский,  как листья в  здешних пущах,  меч и  огонь неся с собою.  Ты,
Халим,  сын Курдулука, еще нынче отправишься в путь. Отыщешь Крычинского и
скажешь,  чтобы  людей  своих привел к  Рашкову.  Адурович же,  Моравский,
Александрович, Грохольский, Творовский и все, кто жив из литовских татар и
черемисов,  пусть со своими отрядами тоже приблизятся к войску.  Чамбулам,
что с Дорошем на зимовище стоят, пусть дадут знать, чтобы со стороны Умани
подняли внезапно великую тревогу, тогда гарнизоны ляшские покинут Могилев,
Ямполь и  Рашков и  в глубь степи направятся.  Если на пути моем войска не
будет, я в Рашкове одни пепелища да пожарища оставлю!
     - Помоги тебе бог, господин! - ответил Халим.
     И  принялся бить поклоны,  а Тугай-беевич нагнулся к нему и несколько
раз повторил:
     - Гонцов рассылай, гонцов рассылай, всего месяц времени у нас.
     Затем он отпустил Халима и,  оставшись один,  принялся молиться,  ибо
грудь его исполнилась счастьем и благодарностью богу.
     Молясь,  он  невольно поглядывал в  окно на своих татар,  они как раз
выводили коней на  водопой к  колодцам.  Майдан зачернелся от толпы;  тихо
напевая  монотонные  свои   песни,   татары  тянули  скрипящие  журавли  и
выплескивали воду в колоды.  Из конских ноздрей струями валил пар и застил
свет.
     Вдруг  из  главного дома  вышел  Володыёвский в  кожухе  и  яловичных
сапогах и,  приблизясь к татарам, стал что-то говорить им. Они слушали его
вытянувшись и,  вопреки восточному обычаю,  стянув с  голов меховые шапки.
При виде коменданта Азья прервал молитву и буркнул:
     - Хотя ты и сокол,  не долететь тебе,  куда я долечу, один останешься
ты в Хрептеве, в тоске и печали.
     Володыёвский,  поговорив с солдатами,  воротился в дом,  и на майдане
снова послышалось пенье татар,  фырканье коней и заунывный,  пронзительный
скрип колодезных журавлей.


                               ГЛАВА XXXVI

     Маленький рыцарь,  как  и  предвидела Бася,  узнав о  ее  намерениях,
закричал,  что никогда на это не согласится,  что сам он ехать не может, а
одну ее не пустит, но его одолели просьбы и уговоры, и он заколебался.
     Правда,  сама Бася, вопреки его ожиданию, не слишком и настаивала, ей
очень хотелось ехать с  мужем,  без  него поездка теряла для нее почти всю
привлекательность,  но  Эва  пала пред ним  на  колени и,  целуя ему руки,
заклинала отпустить Басю во имя его любви к жене.
     - Ни у кого не хватит отваги подступиться к моему отцу и обо всем ему
объявить,  - говорила она, - ни у меня, ни у Азьи, ни даже у брата, только
пани Бася сумеет, ей он ни в чем не откажет!
     - Негоже  Баське  сваху  из   себя  разыгрывать!   -   не  соглашался
Володыёвский.  -  Впрочем,  вы же назад воротитесь,  вот тогда пусть все и
улаживает.
     Эвка в  ответ разрыдалась.  Бог знает что случится до той поры,  она,
разумеется,  умрет от  горя;  впрочем,  для нее,  сироты,  ни  от  кого не
видевшей милосердия, может, так-то оно и лучше.
     У маленького рыцаря сердце было мягкое; встопорщив усики, он принялся
ходить по комнате.  Больно уж не хотелось ему с  Баськой расставаться и на
один-то день, а уж тем более на несколько недель.
     Но  просьбы,  как видно,  проняли его:  день-другой спустя он  как-то
вечером сказал:
     - Кабы и я мог ехать, дело другое! Да никак не могу, служба держит!
     Бася метнулась к  нему и,  коснувшись щек  его  алыми своими губками,
стала упрашивать:
     - Поедем, Михалек, поедем!
     - Никак невозможно! - решительно ответил Володыёвский.
     Прошло  еще  несколько  дней.  Маленький  рыцарь  спрашивал совета  у
Заглобы - как быть? Но тот в совете отказал.
     - Когда иных препятствий нет, единственно сантимент, что тут скажешь?
Тебе решать,  -  ответил он.  -  Разумеется,  пусто тут  станет без нашего
гайдучка. Кабы не возраст мой да не трудная дорога, я бы и сам поехал; без
нее никак невозможно, это правда.
     - Вот видишь!  Препятствий и  в  самом деле нет,  разве что дни стоят
морозные; и спокойно кругом, и гарнизоны на пути повсюду. Только никак без
нее невозможно.
     - Я и говорю: тебе решать!
     После  этого  разговора пан  Михал  опять  заколебался и  думать стал
двояко.  Эвку ему было жаль.  <Да и  прилично ли отправлять девицу с Азьей
одну в такую дальнюю дорогу,  -  размышлял он,  - а главное, как не помочь
приязненным людям,  коль  скоро  случай  к  тому  представляется.  О  чем,
собственно,  речь?  Бася отлучится на  две-три  недели?  Да  если для того
только,  чтобы увидеть Могилев,  Ямполь и Рашков, отчего бы ей не угодить?
Азье все едино отправляться в  Рашков с  хоругвью,  так что стражи будет с
избытком, - разбойники уничтожены, а орда зимой не