костелы и принося
там покаяние за причастность свою к замыслам Азьи.
     А  Хрептев меж  тем  сразу же  после Нового года  наводнился гостями.
Приехал из Каменца нвирак,  посланец эчмиадзинскго патриарха,  с  ним двое
анардратов -  мудрых теологов из  Кафы,  и  многочисленные слуги.  Солдаты
дивились  чудному  их  одеянию,  фиолетовым и  красным  клобукам,  длинным
покрывалам из  бархата и  атласа,  смуглым лицам и  величавости,  с  какой
вышагивали они подобно дрофам или журавлям по хрептевской крепости. Прибыл
и Захарий Пиотрович,  известный своими путешествиями в Крым и даже в самый
Царьград,  но еще более усердием, с каким отыскивал и выкупал он пленников
на восточных базарах;  он сопровождал нвирака и  анардратов.  Володыёвский
тотчас отсчитал ему сумму,  необходимую на выкуп пана Боского, а поскольку
супруга его такими деньгами не  располагала,  то доложил и  свои,  и  Бася
потихоньку  сунула  туда  жемчужные  свои  сережки,  чтобы  как-то  помочь
несчастной  вдове  и  прелестной Зосе.  Приехал  и  Сеферович,  каменецкий
претор,  богатый армянин, у которого брат томился в татарском плену, и две
дамы,  Нересовичова  и  Керемовичова,  обе  молодые  и  пригожие,  хотя  и
чернявые. Они хлопотали о своих плененных мужьях.
     Были то  гости по  большей части печальные,  но и  в  веселых не было
недостатка:  ксендз Каминский прислал в  Хрептев на  масленицу,  под Басин
присмотр, свою племянницу панну Каминскую, дочь звинигородского ловчего, а
в  один прекрасный день как с неба упал молодой Нововейский;  проведавши о
том, что отец его находится в Хрептеве, он тотчас же испросил разрешения у
пана Рущица на встречу с родителем.
     Молодой Нововейский сильно изменился за последние годы:  верхнюю губу
его  заметно уже  оттеняли не  скрывавшие белых  волчьих зубов закрученные
кверху усики;  он  и  прежде был  дюжим  молодцем,  а  нынче и  вовсе стал
исполином.  Столь  густые и  буйные кудри  только и  могли расти на  такой
огромной голове,  и  под  стать  огромной голове  были  богатырские плечи.
Загорелое,  опаленное ветром  лицо  с  глазами-угольями  светилось молодым
задором.  В  мощной ладони он легко мог упрятать крупное яблоко -  угадай,
мол,  в  какой руке?  И в порошок обращал горсть орехов,  крепко прижав их
рукою к бедру.
     Все в  нем в  силу пошло;  сам стройный,  поджарый,  а грудь колесом.
Подковы гнул,  не слишком и  натуживаясь.  Прутья железные у солдат на шее
завязывал и ростом выше казался, чем был в самом деле; под ногой у молодца
доски трещали; заденет по случайности лавку - щепу собирай.
     Словом,  добрый был малый;  жизнь, здоровье, удаль и сила клокотали в
нем,  ровно  кипяток в  котле,  даже  в  столь  исполинском теле  не  умея
вместиться.  В голове и груди будто огонь играл, так что невольно хотелось
взглянуть,  не  дымится  ли  часом  шевелюра.  А  и  вправду случалось ему
напиваться в дым -  к чарке был он привержен.  На сражение шел со смехом -
ржал что твой конь,  а уж рубака такой был искусный, что солдаты на убитых
им смотреть ходили - и диву давались.
     Впрочем,  с  детства привыкший к  степи и к бранной сторожевой жизни,
он,  несмотря на запальчивость,  осмотрителен был и чуток, знал все уловки
татар и после Володыёвского и Рущица слыл лучшим наездником.
     Старик Нововейский,  вопреки угрозам своим и посулам,  принял сына не
слишком  сурово,   боясь  оттолкнуть,  -  ищи  потом  ветра  в  поле,  еще
одиннадцать лет не явится.
     Самолюбивый шляхтич был, по сути, доволен сыном: в самом деле - денег
из дому не берет,  человек самостоятельный,  средь рыцарей прославился,  у
гетмана милость заслужил и  чин офицерский,  чего не всякий и с протекцией
сумел бы добиться. К тому же отец и то взял в рассуждение, что одичавший в
степях и на войне молодец, может статься, не пожелает покориться отцовской
воле, так чего ж и рисковать?
     Сын же, хотя, как положено, припал к ногам родителя, смело глянул ему
в глаза и без обиняков ответил на первые попреки.
     - У вас,  отец,  на языке попреки,  а в сердце радость за меня, оно и
понятно,  позора на вас я не навлек,  а что в хоругвь сбежал,  так на то и
шляхтич.
     - А может,  басурман, - возразил старый, - одиннадцать лет в дом носа
не казал.
     - Не казал оттого,  что кары боялся, она не сообразна была бы с чином
и с честью моей офицерской. Все ждал письма с отпущением грехов. Письма не
было, ну и меня не было.
     - А нынче кары уж не боишься?
     Молодец обнажил в улыбке белые зубы.
     - Здесь у  нас  власть военная,  ей  даже родительская не  указ.  Вы,
батюшка, лучше бы обняли меня, ведь душа ваша просит!
     При этих словах он раскрыл объятия, а Нововейский-отец растерялся, не
зная,  как быть ему с сыном,  который еще мальчишкой ушел из дому, а нынче
вот он -  зрелый муж,  прославленный офицер. Это весьма льстило отцовскому
честолюбию,  он  и  вправду рад  был  бы  прижать сына к  своей груди,  да
опасался все же уронить свою честь.
     Но  сын первый его обнял.  В  медвежьем объятии затрещали у  шляхтича
кости, и это вконец его растрогало.
     - Что поделаешь,  -  сопя крикнул он,  - чует, бестия, крепко в седле
держится,  и вот вам!  Извольте видеть! В своем доме я бы так не размяк, а
здесь - что поделаешь? Ну-тка, поди сюда еще!
     Они снова обнялись, и сын с нетерпеньем стал выспрашивать про сестру.
     - Я велел ей ждать сми