| |
конною карой, и он тотчас с
казаками спознается, новые несметные полчища с востока призовет, подобно
тому как Хмельницкий призвал Тугай-бея; перейдет на сторону султана, как
Дорошенко перешел, и вместо усиления нашей мощи начнется новое
кровопролитие и новые поражения нас постигнут.
_______________
* Несомненно (лат.).
- Ваша светлость! Татары, ставши шляхтичами, крепко будут держаться
Речи Посполитой.
- Или литовских татар и черемисов мало было? Они давно уж шляхтичами
стали, не оттого ли и перешли на сторону султана?
- Литовским татарам не всякий раз предоставлялись привилегии.
- А что, коли шляхта, а так оно и будет, решительно воспротивится
такому расширению шляхетских прерогатив? Как честь и совесть тебе позволят
диким этим и кровожадным толпам, кои дотоле непрестанно грабили нашу
отчизну, дать силу и право решать ее судьбу, выбирать королей, на сейм
посылать депутатов? За что им такая награда? Что за безумная мысль пришла
тому татарину в голову и какой злой дух тебя, старый солдат, опутал, что
ты дал сбить себя с толку и обмануть и уверовал в столь бесчестную и
немыслимую затею?
Богуш опустил глаза и сказал робея:
- Ваша светлость, что шляхта воспротивится, то наперед я знал, да вот
Азья говорит, что если татары с изволения вашей светлости сюда
переселятся, то уж никакая сила отсюда их не изгонит.
- Человече! Выходит, он уже и угрожал, и мечом потрясал над Речью
Посполитой, а ты и не разобрался?
- Ваша светлость, - возразил в отчаянии Богуш, - можно бы на худой
конец не всех татар шляхтою делать, разве что самых видных, остальных же
провозгласить свободными людьми. Они и так на призыв Тугай-беевича
откликнутся.
- А не лучше ли в таком-то случае всех казаков свободными людьми
провозгласить? Окстись, старый солдат, ей-богу, злой дух в тебя вселился.
- Ваша светлость...
- И вот что еще скажу я тебе, - глаза Собеского сверкнули, - кабы
даже все было по-твоему, и мощь наша могла бы возрасти, и войну с турками
предотвратить бы удалось, и шляхта сама к тому призывала, доколе я могу
держать этой вот рукой саблю и осенить себя крестом, - не бывать тому!
Господь свидетель! Не допущу я до этого!
- Но отчего, ваша светлость? - ломая руки, спросил Богуш.
- Оттого, что я не только польский гетман, а и христианский тоже, я
на страже креста стою! И хоть бы казаки еще жесточе терзали утробу Речи
Посполитой, я головы ослепленного, но христианского народа басурманским
мечом рубить не намерен. Ибо, учиняя сие, я бы отцам и дедам нашим,
собственным предкам, праху их, крови, слезам, всей давней Речи Посполитой
сказал бы: <Рака(*)!> О боже! Пусть гибель нас ожидает, пусть именам нашим
суждено стать именами почивших, но пусть же поминают нас вовеки в храме
божием; и пусть потомки наши, глядя на кресты эти и могилы, скажут: <Они
христианство и крест от нечестивых мусульман до последнего вздоха, до
последней капли крови защищали и за другие народы души свои положили>. Это
наш долг, Богуш! Ведь мы же крепость, на стенах коей Христос знамя мук
своих водрузил, а ты велишь мне, чтобы я, солдат божий, крепости той
комендант, первым ворота отворил, поганых, как волков в овчарню, впустил и
Иисусовых овечек на убой выдал?! Да уж лучше от чамбулов страдать и бунты
сносить, на жестокую сечу лучше отправиться и полечь там и мне, и тебе, да
что там, даже всей Речи Посполитой лучше уж погибнуть, нежели имя свое
опозорить, славы лишиться и божью сторожевую службу нашу предать!
Произнеся это, выпрямился Собеский во всем своем величии, и лицо его
сияло, как сияло, должно быть, лицо Готфрида Бульонского(*), когда он с
криком: <С нами бог!> - бросился на приступ Иерусалима. И Богуш после тех
слов сам себе показался ничтожным, и Азья рядом с Собеским выглядел
ничтожным, а пламенные замыслы молодого татарина почернели вдруг и
предстали глазам Богуша бесчестными и вовсе низкими.
Да и что он мог ответить на слова гетмана, что лучше костьми лечь,
нежели изменить вере христианской? Какой еще привести довод? Бедный
шляхтич не знал, что и делать, припасть ли к стопам гетмана, бить ли себя
в грудь, вопия: *
_______________
* Виноват, кругом виноват! (Лат.)
В этот момент зазвонили в ближнем доминиканском соборе.
Услышав это, Собеский сказал:
- К вечерне звонят! Пойдем, Богуш, воле божией вверимся!
ГЛАВА XXXII
Насколько спешил Богуш к гетману из Хрептева, настолько он не спешил
обратно. В мало-мальски крупных городах задерживался на неделю, а то и на
две, праздники провел во Львове, там же застал его и Новый год.
Он вез, правда, гетманские наставления Тугай-беевичу, но сводились
они лишь к совету поскорее завершить переговоры с татарскими ротмистрами и
сухому, даже грозному наказу отречься от великих замыслов, так что у
Богуша не было причин торопиться: Азья со своими татарами ничего не мог
предпринять, не имея на руках грамоты от гетмана.
И Богуш едва плелся, частенько сворачивая по пути в
|
|
