блеснули, зажглись смехом, руки
потянулись к ней, она же, словно противясь, повторила:
     - Азья с ума по Эвке сходит!
     - Как я по тебе! - ответил маленький рыцарь, обнимая ее.
     В тот же день и Заглоба, и Эва Нововейская во всех подробностях знали
об  ее  разговоре с  татарином.  Девичье сердце  предалось сладким мечтам,
молотом стучало при мысли о первом свидании,  а еще более при мысли о том,
что будет, когда со временем им случится с глазу на глаз остаться. Эва уже
видела смуглое лицо Азьи у своих колен, ощущала поцелуи на своих руках, ее
охватывало томленье...  Вот  девичья головка клонится на  плечо  любимого,
уста шепчут: <И я люблю...>
     А пока, млея и трепеща, она порывисто целовала Басины руки, то и дело
поглядывая на  дверь:  не  мелькнет ли  там  мрачное,  но  прекрасное лицо
Тугай-беевича.
     Азья, однако, не показывался в крепости - к нему явился Халим, давний
слуга его родителя, а ныне известный добруджский мурза.
     На этот раз явился он открыто; в Хрептеве знали уже, что он посредник
меж  Азьей и  ротмистрами тех  липеков и  черемисов,  что перешли нынче на
службу к  султану.  Оба  заперлись на  квартире у  Азьи,  и  Халим,  отбив
причитающиеся Тугай-беевичу поклоны,  ожидал  вопросов,  скрестив руки  на
груди и склонив голову.
     - Письма есть? - спросил его Азья.
     - Нет, эфенди. Все велели передать на словах!
     - Так говори же!
     - Война неизбежна.  Весной надлежит всем  нам  под  Адрианополь идти.
Болгарам приказано уже сено и ячмень туда свозить.
     - А хан где будет?
     - Хан через Дикое Поле прямо на Украйну к Дорошу направится.
     - Что в стане слыхать?
     - Войне все рады,  весны ждут не дождутся - нужда нынче в стане, хотя
зима только началась.
     - Нужда, говоришь?
     - Лошадей пало  гибель.  В  Белгороде нашлись даже охотники в  неволю
уйти,  лишь  бы  как-то  до  весны  продержаться.  Лошади попадали оттого,
эфенди, что осенью трава в степи была чалая. Солнцем ее пожгло.
     - А о сыне Тугай-бея слыхали?
     - Лишь то,  что ты мне говорить дозволил.  Весть ту разнесли липеки и
черемисы,  однако правды никто толком не знает.  И  еще слух пошел,  будто
Речь Посполитая волю и  землю даст им и на службу призовет под начало сына
Тугай-беева.  Вот и всполошились улусы,  что победнее.  Хотят,  эфенди, ох
хотят!  А другие толкуют,  будто пустое это,  будто Речь Посполитая войско
против них вышлет,  а  Тугай-беева сына никакого и нету вовсе.  Еще были у
нас купцы из Крыма, и там то же; одни уверяют: <Объявился сын Тугай-бея> -
и  бунтуются,  а  другие <нету> твердят и  тех удерживают.  Но  кабы весть
разнеслась,  что ваша милость на службу зовет, землю и волю сулит, полчища
бы двинулись... Только сказать дозвольте...
     Лицо Азьи прояснилось от удовольствия, большими шагами меряя комнату,
он сказал:
     - Будь благословен под моей крышей, Халим! Садись и ешь!
     - Я верный пес твой и слуга, - ответил старый татарин.
     Азья хлопнул в  ладоши,  на  знак его вошел денщик и  по  его приказу
тотчас  принес  еду:  горелку,  вяленое мясо,  хлеб,  сласти  и  несколько
пригоршней  сушеных  арбузных  семечек,   излюбленного,   как  и   семечки
подсолнуха, лакомства татар.
     - Ты друг мне,  а не слуга, - сказал Азья, когда денщик вышел, - будь
благословен, ибо ты приносишь добрые вести: садись и ешь!
     Халим  с  живостью  принялся за  еду,  и,  пока  не  кончил,  они  не
обменялись ни словом;  подкрепившись, Халим стал следить глазами за Азьей,
ожидая, когда тот заговорит.
     - Здесь уже знают, кто я, - сказал наконец Тугай-беевич.
     - И что же, эфенди?
     - А  ничего.  Только больше уважать стали.  Все  равно  я  должен был
открыться,  когда б до дела дошло.  А оттягивал потому, что вестей из орды
ожидал,  хотелось, чтобы гетману прежде других стало обо мне все известно,
но приехал Нововейский и узнал меня.
     - Молодой? - с тревогой спросил Халим.
     - Не  молодой,  старый.  Аллах их  всех пригнал сюда,  и  девку тоже.
Шайтан их  побери.  Только бы  гетманом стать,  уж натешусь я  ими.  Девку
сватают мне, ну да ладно! В гареме тоже нужны невольницы!
     - Старый сватает?
     - Нет... Она!.. Она полагает, я ту люблю!
     - Эфенди!  - с поклоном сказал Халим. - Я раб дома твоего и не дерзаю
пред тобою слово молвить,  но  я  меж липеками тебя сразу признал,  я  под
Брацлавом открыл тебе,  кто ты,  и с той поры верно тебе служу; я и другим
сказал,  чтоб за господина тебя почитали,  но,  хотя все они тебе преданы,
никто не любит тебя так, как я; дозволено ли мне будет слово молвить?
     - Молви.
     - Маленького рыцаря остерегайся.  Страшен он,  в  Крыму и  в Добрудже
знаменит.
     - А слыхал ли ты, Халим, о Хмельницком?
     - Слыхал,  я  у Тугай-бея служил,  а он с Хмельницким войной на ляхов
хаживал, замки рушил, добычу брал...
     - А знаешь ли ты, что Хмельницкий у Чаплинского жену похитил и себе в
жены вз