о она и сама-де в этих делах знает толк и надеется, что перед
ней человек с пониманием.
     Азья вскинул голову,  охватил взглядом прелестную ее фигурку, никогда
еще  не  виделась она  ему столь обворожительной:  румяное детское личико,
повернутое к нему, сияло улыбкой, глаза излучали оживление и любопытство.
     Но чем невиннее она казалась,  тем соблазнительней была,  тем сильнее
вожделел  ее  Азья;  он  упивался страстью,  как  вином,  отдаваясь одному
желанию -  выкрасть ее у мужа,  похитить,  удержать навечно у своей груди,
руки ее сплетенные чувствовать на шее -  и  любить,  любить до помрачения,
пусть бы пришлось и погибнуть самому или с нею вместе.
     От  мысли такой все закружилось у  него перед глазами;  новые желания
повыползали из пещер души,  как змеи из горных расщелин; но то был человек
железной воли,  и  он сказал себе:  <Не время еще> -  и  держал свое дикое
сердце в узде словно необъезженного коня.
     Он стоял перед нею с холодным лицом,  хотя губы и глаза его горели, и
бездонные зеницы выражали то, о чем молчал стиснутый рот.
     Но Баська - душа ее была чиста, как вода в роднике, да и мысли совсем
иным заняты -  вовсе не  понимала той речи;  она думала,  что бы такое еще
сказать татарину, и, наконец, поднявши пальчик, изрекла:
     - Бывает,  таит  человек в  сердце чувство и  не  смеет открыться,  а
признайся он, глядишь, что-то приятное узнал бы.
     Лицо  у  Азьи потемнело;  безумная надежда сверкнула молнией,  но  он
тотчас опомнился и спросил:
     - Это о чем ты, вельможная пани?
     А Бася на это:
     - Другая бы не стала церемониться,  в женщинах ведь ни тебе терпения,
ни  благоразумия,  да  я  не  таковская,  помочь я  бы охотно помогла,  но
конфиденции сразу не требую; одно сажу: ты, сударь, не таись, а приходи ко
мне хотя бы  и  всякий день,  я  уж  и  с  мужем уговорилась.  Мало-помалу
пообвыкнешь и то поймешь,  что я добра тебе желаю, и что выспрашиваю не из
праздного любопытства,  а только из сострадания, а коль скоро помочь хочу,
то в твоих,  сударь,  чувствах должна быть уверена.  Впрочем, тебе первому
обнаружить их должно; мне признаешься, и я, может, кое-что скажу.
     Сын Тугай-бея тотчас уразумел, сколь тщетной была надежда, блеснувшая
в мозгу его, догадался, что речь шла об Эве Нововейской, и проклятия всему
семейству,  годами копившиеся в мстительной душе татарина, уже готовы были
сорваться с его уст.  Ненависть пламенем вспыхнула в нем, тем большая, что
минутою ранее его тешило совсем иное чувство.  Но он тотчас овладел собой.
Не  только силой воли  обладал Азья,  но  и  восточным коварством тоже.  И
потому сообразил мгновенно,  что,  брызнув ядом на Нововейских, он утратит
расположение Баси и  всякую возможность видеться с нею;  с другой стороны,
он не в  силах был превозмочь себя -  сейчас,  по крайней мере -  и против
воли солгать любимой, будто он любит другую.
     Испытывая душевное смятение и  непритворные муки,  он  припал вдруг к
Басиным ногам и так сказал:
     - Препоручаю душу свою вашей милости;  ничего иного не желаю и  знать
не хочу,  кроме того, что вы мне велите! Делайте со мною что вам угодно! В
муках  и  скорби пребываю я,  несчастный!  Сжальтесь надо  мною!  Пусть бы
пришлось даже голову сложить!
     И он застонал,  ощутив боль безмерную.  Сдерживаемая страсть жгла его
огнем. А Бася сочла слова эти вспышкой долго и мучительно скрываемой любви
его к Эве, и стало ей жалко юношу до слез.
     - Встань,  Азья,  -  обратилась она к коленопреклонному татарину. - Я
всегда желала тебе добра и  теперь от всей души хочу тебе помочь;  в жилах
твоих течет благородная кровь,  за заслуги твои,  я полагаю,  в шляхетстве
тебе не откажут,  пана Нововейского удастся умолить,  он уже иными глазами
смотрит на тебя, ну а Эвка...
     Тут Бася поднялась с лавки,  обратила к Азье свое розовое улыбающееся
личико и, встав на цыпочки, шепнула ему на ухо:
     - Эвка тебя любит!
     У Азьи лицо перекосилось -  от ярости,  как видно; схватившись обеими
руками за  чуб  и  позабыв о  том,  какое изумление может это вызвать,  он
хрипло крикнул:
     - Алла! Алла! Алла!
     И выбежал из комнаты.
     Бася проводила его взглядом;  восклицание Азьи не слишком ее удивило,
она слыхивала его и от польских солдат,  но, увидев, как вспыльчив молодой
татарин, она сказал себе: <Чисто огонь, с ума по ней сходит!>
     И  опрометью  помчалась  обо  всем  поведать  мужу,  Заглобе  и  Эве.
Володыёвского  она  застала  в  канцелярии,   занятого  реестром  хоругвей
хрептевской крепости.  Он  сидел  и  писал,  когда она  вбежала к  нему  и
крикнула:
     - Знаешь,  я говорила с ним!  Он упал к моим ногам! Ну прямо с ума по
ней сходит!
     Маленький рыцарь отложил перо  и  стал  смотреть на  жену.  Она  была
оживлена и так хороша собою, что глаза его