аперебой принялись превозносить рыцаря.
Снова на  него  посыпались вопросы,  на  которые он  отвечал с  превеликим
трудом,  потому  что  все  большую  чувствовал слабость и  едва  не  терял
сознания.   Принесли  еду;  в  ту  же  минуту  вошел  ксендз  Цецишовский,
королевский духовник.
     Вельможи расступились: ксендз был премного учен, уважаем, и слово его
для короля значило едва ли  не больше,  чем слово канцлера,  а  с  амвона,
бывало,  он таких вещей касался, о которых и на сейме осмеливался говорить
не всякий.  Его тотчас обступили со всех сторон и стали рассказывать,  что
из  Збаража  пришел  рыцарь,  что  князь,  несмотря на  лишенья  и  голод,
продолжает еще  громить  хана,  пребывающего там  собственною персоной,  и
Хмельницкого,  который  за  весь  минувший год  не  потерял столько людей,
сколько в  збаражскую осаду,  наконец,  что король желает идти на  выручку
осажденным, даже если ему со всем войском суждено погибнуть.
     Ксендз молча  слушал,  беззвучно шевеля губами,  и  поминутно обращал
взор на изможденного рыцаря,  который меж тем занялся едою; король повелел
ему не  смущаться своим присутствием и  еще приглядывал сам,  чтобы тот ел
хорошенько,  да  время  от  времени  отпивал  за  его  здоровье глоток  из
небольшого серебряного кубка.
     - А как зовется сей рыцарь? - спросил наконец ксендз.
     - Скшетуский.
     - Не Ян ли?
     - Ян.
     - Поручик князя воеводы русского?
     - Так точно.
     Ксендз поднял к небесам морщинистое лицо и опять углубился в молитву,
а потом промолвил:
     - Восславим имя господа нашего, ибо неисповедимы пути, коими он ведет
человека к покою и счастью. Аминь. Я этого рыцаря знаю.
     Скшетуский,  услыша эти слова, невольно обратил взгляд на ксендза, но
лицо того, весь облик и голос были ему совершенно незнакомы.
     - Стало быть,  ты  один из всего войска взялся пройти через вражеский
лагерь? - спросил его ксендз.
     - Передо мной пытался один благородный рыцарь,  но погиб,  -  ответил
Скшетуский.
     - Тем  больше твоя заслуга,  раз после такого дерзнул пойти.  Судя по
виду твоему,  страшный ты путь проделал.  Господь оценил принесенную тобой
жертву,  тронут был молодостью и  добродетелями твоими и  не оставил своей
защитой.
     Внезапно ксендз обратился к Яну Казимиру.
     - Милостивый король,  -  сказал он,  -  стало быть,  ты тверд в своем
решении идти князю воеводе русскому на помощь?
     - Твоим молитвам,  отче, - ответил король, - вверяю отечество, себя и
войско,   ибо  знаю,   что  огромен  риск,   но  нельзя  позволить,  чтобы
князь-воевода смерть нашел в  этой злосчастной крепости и с ним пали такие
рыцари, как сей, что сидит перед нами.
     - Господь пошлет нам викторию! - воскликнуло несколько голосов.
     Ксендз воздел руки к небу, и в зале воцарилась тишина.
     - Benedico vos, in nomine Patris et Filii, et Spiritis sancti*.
     _______________
          * Благословляю вас во имя отца, и сына, и святого духа (лат.).

     - Аминь! - промолвил король.
     - Аминь! - повторили остальные.
     Спокойствие  пришло  на  смену  озабоченности,   до  этой  минуты  не
сходившей с  лица  Яна  Казимира,  лишь  глаза  его  светились необычайным
блеском. Меж собравшимися затеялся негромкий разговор о предстоящем походе
- многие еще сомневались,  что король выступит немедля,  -  он  же взял со
стола шпагу и сделал знак Тизенгаузу, чтобы тот ее ему прицепил.
     - Когда  ваше  королевское величество изволит  выступить?  -  спросил
канцлер.
     - Бог дал погожую ночь,  -  ответил король,  -  кони не устанут.  - И
добавил, обращаясь к обозному стражнику: - Прикажи трубить поход, сударь.
     Стражник не  мешкая  вышел  из  залы.  Канцлер  Оссолинский осмелился
негромко заметить,  что не все еще к походу готовы и что возы не отправить
раньше наступления дня, но король, не задумываясь, ответил:
     - Кому возы дороже отечества и монарха, тот пускай остается.
     Зала  начала пустеть.  Всяк спешил к  своей хоругви,  чтобы людей "на
ноги  поднять" и  снарядить в  дорогу.  В  комнате  остались лишь  король,
канцлер, ксендз да Тизенгауз со Скшетуским.
     - Всемилостивейший государь,  - сказал ксендз, - что мы хотели узнать
от  этого рыцаря,  то  узнали.  Надобно ему дать покой -  он едва на ногах
держится. Позволь, я возьму его к себе на квартиру - там и переночует.
     - Хорошо,  отче,  - ответил король, - справедливы твои слова. И пусть
Тизенгауз с кем-нибудь его проводят,  одному ему,  боюсь,  не дойти.  Иди,
иди, друг любезный, никто здесь более тебя не заслуживает отдыха. И помни,
я твой должник. Скорей о себе, нежели о тебе позабуду!
     Тизенгауз подхватил Скшетуского под руку,  и  они вышли.  В  сенях им
встретился староста жечицкий,  который поддержал пошатывающегося рыцаря  с
другой стороны;  впереди шел  ксендз,  а  перед ним  слуга с  фонарем.  Но
напрасно светил слуга:  ночь  была ясной,  тихой и  теплой.  Большая луна,
точно златой ковчег,  плыла над Топоровом.  С  лагерного майдана доносился
говор,  скрип  телег  и  голоса  труб,  играющих побудку.  Вдалеке,  перед
костелом,  облитым лунным светом, уже собирались солдаты - конные и пешие.
В селе ржали лошади.  К скрипу возов примешивалось звяканье цепей и глухое
громыхание пушек - и гомон становился все