размыть почву, на которой покоится камень.
     Но король еще верил в  него,  и вера становилась крепче по мере того,
как  общественное мнение,  не  щадя монаршьего достоинства,  и  его самого
обвиняла наравне с канцлером.
     Итак,  они сидели в Топорове, удрученные и печальные, не зная толком,
что  делать,  потому что  у  короля было всего двадцать пять тысяч войска.
Вицы были разосланы слишком поздно,  и лишь часть ополчения к тому времени
успела собраться.  Кто был причиною промедленья,  не было ли это очередной
ошибкой неуступчивой политики канцлера -  сия тайна осталась меж королем и
министром;  так или иначе,  в ту минуту оба чувствовали свою беззащитность
перед мощью Хмельницкого.
     И самое главное: не имели точных о нем сведений. В королевском лагере
до сих пор не знали, вся ли ханская рать соединилась с войском гетмана или
казаков  поддерживает только  Тугай-бей  с  несколькими тысячами ордынцев.
Вопрос этот был равнозначен вопросу: жить или умереть. С одним Хмельницким
на  худой  конец  король мог  бы  попытать счастья,  хотя  мятежный гетман
располагал вдесятеро большею силой.  Чары королевского имени много значили
для казаков -  страх перед ним,  пожалуй,  был сильнее, нежели страх перед
ополчением,  сборищем своевольной и  необученной шляхты,  -  но если и хан
примкнул к Хмельницкому, безрассудством было тягаться с такою силищей.
     Между тем  вести приходили самые разноречивые,  наверное же  никто не
знал  ничего.  Предусмотрительный Хмельницкий собрал всех  своих  людей  в
одном месте,  умышленно не  выпуская ни  единого казацкого или  татарского
разъезда,  чтобы не дать королю случая захватить "языка".  Мятежный гетман
такой  вынашивал замысел:  оставив часть  войска под  осажденным Збаражем,
доживающим последние дни,  самому с  почти всею казацкой и татарской ратью
неожиданно напасть на королевское войско,  окружить его и предать короля в
руки хана.
     Так что не без причины лик короля в тот вечер был мрачнее тучи: ничто
больней  не  ранит  монаршьего достоинства,  нежели  сознание собственного
бессилья. Ян Казимир откинулся в изнеможении на спинку кресла, уронив руку
на стол, и молвил, указывая на карты:
     - Бессмысленно это, бессмысленно! Достаньте мне языков.
     - Ничего большего и я не желаю, - ответил Оссолинский.
     - Разъезды вернулись?
     - Вернулись ни с чем.
     - Ни одного пленного?
     - Окрестные только крестьяне, которые ничего не знают.
     - А пан Пелка вернулся? Он ведь непревзойденный охотник за языками.
     - Увы,  государь! - отозвался из-за кресла староста ломжинский. - Пан
Пелка не вернулся и не вернется - он погиб.
     Воцарилось молчание.  Король  уставил мрачный взор на горящие свечи и
забарабанил пальцами по столу.
     - Неужто вам нечего посоветовать? - промолвил он наконец.
     - Надо ждать! - торжественно произнес канцлер.
     Чело Яна Казимира избороздилось морщинами.
     - Ждать?   -   переспросил  он.   -  А  тем  временем  Вишневецкий  и
региментарии побеждены будут под Збаражем!
     - Еще немного они продержатся, - небрежно заметил Радзеёвский.
     - Помолчал бы,  любезный староста,  когда  ничего хорошего сказать не
можешь.
     - А я как раз хотел дать совет, ваше величество.
     - Какой же?
     - Отправить надобно кого-нибудь под  Збараж будто  к  Хмельницкому на
переговоры. Посол и узнает, там ли хан, а по возвращении расскажет.
     - Нельзя этого делать,  - ответил король. - Теперь, когда Хмельницкий
объявлен мятежником и  за  его  голову  назначена награда,  а  запорожская
булава отдана Забускому, не гоже нам с Хмельницким вступать в переговоры.
     - Значит, к хану надо послать, - сказал староста.
     Король обратил вопрошающий взор на  канцлера,  который поднял на него
свои строгие голубые глаза и сказал:
     - Совет недурен, да Хмельницкий, вне всякого сомнения, посла задержит
и все старания пропадут напрасно.
     Ян Казимир махнул рукой.
     - Мы видим,  -  медленно произнес он,  -  что вам предложить нечего -
выслушайте тогда наше решенье. Я прикажу трубить поход и поведу все войско
на Збараж. Да свершится воля божия! Так и узнаем, там ли хан или нет его.
     Канцлер  знал,   сколь  безудержной  отвагой  обладал  король,  и  не
сомневался,  что сказанное исполнит.  С другой стороны,  из опыта ему было
известно,  что,  если  государь  что-нибудь  замыслит и  станет  на  своем
упорствовать,  никакие отговоры его не  поколеблют.  Потому он  и  не стал
сразу противиться,  даже похвалил самую мысль,  но спешить не посоветовал,
доказывая,  что можно то же самое сделать завтра или день спустя,  - а тем
временем вдруг да прибудут добрые вести. С каждым днем должен усугубляться
разброд  среди  черни,  напуганной неудачами  под  Збаражем  и  слухами  о
приближении  королевского  войска.  Смута  растает  от  сияния  имени  его
величества,  как снег от солнечных лучей,  -  но на это требуется время. В
руках же  монаршьих судьба всей Речи Посполитой,  и,  будучи перед богом и
потомками за  нее в  ответе,  он не вправе подвергать себя опасности,  тем
паче  что,  случись  беда,  збаражским войскам  уже  неоткуда будет  ждать
спасенья.  Канцлер  говорил долго  и  выразительно:  образцом краснословия
могли бы послужить его речи.  И  в  конце концов он убедил короля,  хотя и
утомил.   Ян  Ка