| |
характерное выражение львиной отваги, гордости и упрямства. Лицо
это, отнюдь не красивое, было весьма и весьма необыкновенно.
Чувственность, указывающая на склонность к плотским утехам, странным
образом совмещалась в нем с какою-то сонной, мертвенной даже
неподвижностью и равнодушием. Глаза казались угасшими, но легко
угадывалось, что в минуты душевного подъема, во гневе или веселии, они
способны метать молнии, которые не всякий взор мог бы выдержать. И в то же
время в них читалась доброта и мягкость.
Черный наряд, состоящий из атласного кафтана с кружевными брыжами,
из-под которых выглядывала золотая цепь, подчеркивал своеобразие сей
примечательной особы. Несмотря на печаль и озабоченность, сковывавшие
черты лица и движения, весь его облик означен был величественностью. И не
диво: то был сам король, Ян Казимир Ваза, около года назад занявший
престол после брата своего Владислава.
Несколько позади его, в полутени, сидел Иероним Радзеёвский, староста
ломжинский, низкорослый румяный толстяк с жирной и наглой физиономией
придворного льстеца, а напротив, у стола, третий вельможа, опершись на
локоть, изучал карту окрестностей, время от времени подымая взор на
государя.
Облик его не столь был величествен, но отмечен признаками достоинства
едва ли не более высокого, чем монаршье. Изборожденное заботами и
раздумьями холодное и мудрое лицо государственного мужа отличалось
суровостью, нисколько не портившей его замечательной красоты. Глаза он
имел голубые, проницательные, кожу, несмотря на возраст, нежную;
великолепный польский наряд, подстриженная на шведский манер борода и
высоко взбитые надо лбом волосы придавали сенаторскую внушительность его
правильным чертам, словно высеченным из камня.
То был Ежи Оссолинский, коронный канцлер и князь Римской империи,
оратор и дипломат, восхищавший европейские дворы, знаменитый противник
Иеремии Вишневецкого.
Недюжинные способности с юного возраста привлекли к нему внимание
предшествующих правителей и рано выдвинули на самые высокие должности;
данною ему властью он вел государственный корабль, который в настоящую
минуту близок был к окончательному крушенью.
Однако канцлер словно создан был для того, чтобы такого корабля быть
кормчим. Неутомимый трудолюбец, умный и прозорливый, умеющий глядеть
далеко вперед, он спокойной и уверенной рукой провел бы в безопасную
гавань всякое иное государство, кроме Речи Посполитой, всякому другому
обеспечил бы внутреннюю крепость и могущество на долгие годы... если бы
был самовластным министром такого, например, монарха, как французский
король либо испанский.
Воспитанный вне пределов страны, завороженный чужими образцами,
несмотря на весь свой прирожденный ум и смекалку, несмотря на многолетний
практический опыт, он не смог привыкнуть к бессилию правительства в Речи
Посполитой и за всю жизнь так и не научился считаться с этим
обстоятельством, хотя то была скала, о которую разбились все его планы,
намерения, усилия; впрочем - в силу этой же причины - он сейчас уже видел
впереди крах и разорение, а впоследствии и умирал с отчаянием в сердце.
Это был гениальный теоретик, не сумевший стать гениальным практиком,
- оттого и попал он в заколдованный безвыходный круг. Увлеченный
какой-нибудь мыслью, обещающей в будущем принести плоды, он стремился к ее
воплощению с упорством фанатика, не замечая, что спасительная в теории
идея на практике - при имеющемся положении вещей - может быть чревата
роковыми последствиями.
Желая укрепить правительство и государство, он разбудил страшную
казацкую стихию, не предусмотрев, что дикая ее сила не только против
шляхты, богатейших магнатов, злоумышлений и шляхетского самодовольства
обратится, но и против насущнейших интересов самого государства.
Поднялся из степей Хмельницкий и вырос в исполина. Речь Посполитая
терпела поражение за пораженьем. Желтые Воды, Корсунь, Пилявцы. Первым
делом Хмельницкий соединился с враждебною крымской ратью. Удар обрушивался
за ударом - ничего иного, кроме как воевать, не оставалось. Прежде всего
надлежало обуздать страшную казацкую стихию, чтобы использовать ее в
дальнейшем, а канцлер, увлеченный своими замыслами, все еще вел переговоры
и медлил. И все еще верил - даже Хмельницкому!
Действительность в прах разбила его теорию: с каждым днем ясней
становилось, что результаты усилий канцлера прямо противоположны
ожидаемым, - и самое красноречивое тому доказательство явила осада
Збаража.
Канцлер согнулся под тяжким бременем забот, горьких разочарований и
всеобщей ненависти.
И потому поступал так, как поступают во дни неудач и крушений люди,
чья вера в себя не угасает даже в преддверии полного краха: искал
виноватых.
Виновата была вся Речь Посполитая и все ее сословия, ее прошлое и ее
государственное устройство; однако известно, что тот, кто из опасения, как
бы лежащий на склоне обломок скалы не рухнул в пропасть, не рассчитавши
сил, захочет вкатить его на вершину, лишь ускорит его паденье. Канцлер же
этим не ограничился, хуже того: призвал на помощь казацкую рать -
страшный, бурлящий поток, - не подумав, что бешеное его течение может
только разрыхлить и
|
|
