ленное лицо и  вздохнул
полной грудью.
     Мгновение спустя ноздри ему  защекотал запах дыма.  Рыцарь обернулся:
на берегу,  в  сотне шагов от воды,  горел костер,  вокруг которого кучкой
сидели люди.
     Сам он находился прямо против этого костра и в те минуты, когда ветер
раздвигал камыши,  мог  видеть все как на  ладони.  С  первого же  взгляда
Скшетуский распознал татарских конепасов, которые сидели подле огня и ели.
     И  тут в нем пробудился ужасный голод.  Утром он съел кусочек конины,
который не насытил бы и двухмесячного волчонка,  и с тех пор во рту у него
не было и маковой росинки.
     Стал  он  срывать растущие обок  круглые стебли кувшинок и  жадно  их
высасывать.  Так разом утолялись и голод,  и жажда,  потому что жажда тоже
его терзала.
     При  этом он  неотрывно смотрел на  костер,  который помалу бледнел и
меркнул.  Люди вокруг костра как бы заволоклись туманом и,  казалось,  все
отдалялись.
     "Ага!  Сон меня одолевает!  -  подумал рыцарь.  - Что ж, посплю прямо
здесь, на кочке!"
     Меж тем у  костра поднялось движенье.  Конепасы встали.  Вскоре слуха
Скшетуского достигли  крики:  "Лош!  Лош!"  Им  ответило  короткое ржанье.
Брошенный костер стал  медленно гаснуть.  Еще  через короткое время рыцарь
услышал свист и глухой топот копыт по росистому лугу.
     Скшетуский не мог понять,  почему уехали конепасы.  Вдруг он заметил,
что метелки тростников и широкие листья кувшинок как будто поблекли и вода
сверкает иначе,  нежели под  лунным светом,  а  воздух затягивается легкой
дымкой.
     Он огляделся - светало.
     Вся ночь ушла на то, чтобы обогнуть пруд и достичь реки и болотца.
     Он был почти в самом начале пути.  Теперь предстояло идти рекою и при
свете дня пробираться через табор.
     Лучи  встающего солнца  пронизывали воздух.  На  востоке  небо  стало
бледно-зеленого цвета.
     Скшетуский опять спустился с кочки в болотце и,  добравшись вскоре до
берега, высунул голову из очерета.
     Шагах,  быть может,  в пятистах от него виднелся татарский дозор, луг
же  был совершенно пустынен,  только неподалеку на  сухом бугорке светился
догорающим жаром костер; рыцарь решил ползти к нему под прикрытьем высоких
трав, кое-где перемежающихся камышами.
     Доползши, он кинулся искать, не найдется ли каких остатков съестного.
И  нашел:  свежеобглоданные бараньи кости,  на  которых остались еще жир и
жилы,  да  несколько печеных репок,  позабытых в  теплой золе,  -  и  ел с
прожорливостью дикого зверя,  пока не заметил,  что дозоры,  расставленные
вдоль всего пути, который он проделал, возвращаясь той же дорогою в табор,
приближаются к его кострищу.
     Тогда  он  пополз назад  и  через  несколько минут скрылся за  стеной
тростника.  Отыскав свою кочку, бесшумно на нее опустился. Караульщики меж
тем проехали мимо.  Скшетуский немедля принялся за кости, которые захватил
с собою и которые затрещали теперь в его могучих челюстях,  словно у волка
в пасти.  Он обгрыз жир и жилы,  высосал мозг, разжевал что сумел - утолил
немного голод. Такого роскошного завтрака в Збараже ему давненько едать не
приходилось.
     И сразу как бы обрел новые силы.  Его  подкрепили  как  пища,  так  и
встающий день. Делалось все светлее, восточная сторона неба из зеленоватой
превратилась  в  розово-золотую,  утренний  холодок,  правда,  был  весьма
докучлив,  но  рыцарь  утешался  мыслью,  что  вскоре  солнце  согреет его
натруженные члены.  Он внимательно огляделся. Кочка была довольно большая,
округлая и коротковатая,  правда,  но зато достаточно широкая, чтоб на ней
могли свободно улечься двое.  Тростники обступали ее со  всех  сторон  как
стеною, совершенно скрывая от людских взоров.
     "Здесь меня не найдут, - подумал Скшетуский, - разве что за рыбой кто
сунется в камыши,  а рыбы нет -  от падали вся издохла.  Тут и отдохну,  и
поразмыслю, что делать".
     И стал раздумывать,  идти ему дальше по реке или нет;  в конце концов
решил,  что  пойдет,  если  подымется  ветер  и  взбаламутит  тростник:  в
противном случае колыхание и  шелест стеблей могут его выдать,  к  тому же
проходить, вероятно, придется неподалеку от табора.
     - Благодарю тебя, господи, что я еще жив! - тихо прошептал он.
     И  возвел очи к  небу,  а  затем мыслями перенесся в польский лагерь.
Замок,  позолоченный первыми лучами восходящего солнца,  с его кочки виден
был  преотлично.  Может,  кто-нибудь там оглядывает с  башни в  зрительную
трубу пруды и  тростник,  а  уж Заглоба с Володыёвским непременно до самой
ночи станут высматривать с валов,  не увидят ли где его висящим на осадной
башне.
     "Теперь не увидят!" -  подумал Скшетуский,  и грудь его переполнилась
блаженным чувством освобождения.
     "Не увидят,  не увидят!  -  повторил он еще и еще раз.  - Малую часть
пути я  прошел,  но  ведь и  ее надо было проделать.  И  далее господь мне
поможет".
     И уже  глазами  воображения  видел  себя за неприятельским станом,  в
лесах,  где стоит королевское войско, - там ополчение, собравшееся со всей
страны,  гусары, пехота, чужеземные полки; земля гудит под тяжестью пушек,
людей, лошадей, и средь этого многолюдья - сам его величество король...
     Потом ему представилась упорнейшая битва,  разбитые таборы -  и князя
увидел он, летящего со всею своею конницей по грудам тел, и увидел встречу
войск...
     Глаза его,  воспаленные, опухшие, смыкались от яркого света, а голова
клонилась  от  избытка  мыслей.  Какое-то  сладостное бессилие  охватывало
рыцаря, наконец он растянулся во весь рост на мху и тотчас уснул.
     Тростник шумел. Солнце высоко поднялось в небе и горячим своим взором
согревало его,  сушило одежду -  он  же  спал не